"Владимир Симагин. Сост. С. Б. Воронков" (1981)
Фрагменты из книги

(Москва, "Физкультура и спорт", 1981)


            Книга посвящена творчеству одного из интереснейших шахматистов послевоенного времени, международного гроссмейстера В. Симагина. В книге собраны воспоминания людей, близко знавших этого шахматиста. Широко представлено шахматное творчество гроссмейстера. Среди авторов воспоминаний и комментариев к партиям — М. Ботвинник, Ю. Авербах, Э. Гуфельд, А. Суэтин, И. Кан, Я. Эстрин и другие известные мастера.
            Рассчитана на шахматистов высокой квалификации.


ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
            Так уж повелось, что подводить итог прожитого чаще приходится другим. Играющему шахматисту трудно выкроить время для этого: турниры, лекции, заседания, подготовка к соревнованиям... А годы уходят. И как-то незаметно вырабатывается привычка откладывать всё главное на потом, забывая, что не всё можно отложить, а тем более успеть...
            Многих друзей Симагина уже нет в живых. Не успел прокомментировать симагинские партии Борис Баранов, ушел из жизни Илья Кан, не написал о Владимире Павловиче и мой отец, Борис Воронков, который начал работу над этой книгой.
            Случалось, я помогал отцу: разыгрывал партии, искал в шахматных изданиях материалы о Симагине, собирал фотографии... Нередко мы беседовали с ним о Владимире Павловиче... Помню, отца возмущало, что некоторые из тех, кто горячо говорил о необходимости написать книгу о Симагине, никак не соберутся проанализировать несколько его партий или написать пару страниц о своем товарище. Годы шли, проходили все сроки (первый договор с издательством был заключен еще в 1970 году), и под конец, как мне кажется, отец просто махнул рукой на книгу. Быть может, потому он так и не написал о Симагине (хотя партии, прокомментированные им для книги, первыми заняли место в зеленой папке с надписью "Творческий почерк гроссмейстера" — таково было поначалу название рукописи).
            И вот книга все-таки состоялась. Наверное, не совсем такая, какой была задумана, и уж совсем другой получилась статья от составителя (правда, многое из того, что рассказывал отец, и вошло в нее)... Трудно завершать начатое другим. Тем более что для отца Симагин был другом, а для меня, тогда еще подростка,— большим, не всегда понятным, но очень внимательным ко мне человеком. У него не было обычной взрослой снисходительности к детям. Многим, знаю, Симагин запомнился сухим, неразговорчивым, замкнутым, меня же всегда привлекала его теплота и та неподдельная искренность, с какой он вникал в мои детские заботы...
            Есть шахматисты, уже одними спортивными достижениями претендующие на книгу о себе. Однако турнирные успехи еще не гарантия творческой игры и самобытности идей. Шахматист может обладать незаурядным талантом, колоссальными познаниями и блестящей техникой, но при этом не вносить ничего своего в развитие шахмат, так как подчинение игры спортивным результатам приводит порой к обезличиванию даже сильного таланта.
            Симагин не принадлежал к мировой шахматной элите. И тем не менее он, быть может, как никто другой, заслужил право на такую книгу. Симагину было что сказать. Пусть манеру его игры называли (частенько с иронией) "стилем кривого ружья". Не в названии дело. Суть в том, что для Симагина шахматы были не ухоженным парком с накатанными дорожками теории и аккуратными указателями авторитетов, а таинственным, заколдованным лесом с одному ему ведомыми тропинками истинного познания.
            Владимир Симагин был крайне требовательным человеком, скорее даже придирчивым. Прежде всего — к себе, к своему творчеству. В его книге "Лучшие партии" [*] нет ничего лишнего: несколько вступительных страниц и партии, партии... И это естественно. Шахматы были делом всей его жизни, делом нелегким, не всегда благодарным и приносящим удовлетворение, но в котором без остатка выражалась его натура: легко увлекающаяся, неспокойная, поражающая неудержимой фантазией и в то же время строго логичная.
            Стремление к логике, внутренней гармонии всегда было присуще Симагину, хотя порой скрывалось им за нарочитой глубокомысленностью и парадоксальностью суждений. Именно эта внешняя парадоксальность и била прежде всего в глаза, закрепляя за Симагиным славу этакого заумного чудака, видящего мир сквозь гротескную линзу парадоксов. Но что такое парадокс? Это вовсе не заумность высказываний или идей, не крикливое стремление посредственности рядиться в показную афористическую тогу, а неожиданность мышления. И именно это отличало Симагина. Неожиданность его мышления была связана с обостренной интуицией, внимательным любопытством ко всему окружающему и как следствие — с резкой конкретностью и детальностью восприятия (отсюда его остроумие — точное и очень емкое). Он просто нередко видел то, чего другие в суете не замечали, поэтому его, даже самые "крайние", суждения никогда не грешили красивостью ради красивости. Его парадоксы по своей сути всегда были логичными. Симагин напоминал человека, который, слушая, как другие взахлеб спорят, например, о цвете глаз, вдруг спокойно говорил: "Да, теплые глаза". И улыбался при этом наивно и чуть-чуть плутовато...
            Стоит ли удивляться, что многие утверждения Симагина поначалу выглядели не очень уместными и весьма субъективными. Происходило это, думается, оттого, что процесс мышления Симагина был глубоко сокровенным, личным (кстати, сумрачность и некоторая рассеянность, заметные в нем, также скорей всего были следствием его постоянной углубленности в себя). Считается, что истина рождается в споре. Не совсем так. Дело в духовной организации человека, в его темпераменте. Одному необходим собеседник для того, чтобы лучше выразить себя, точнее выстроить мысль; у другого (как, например, у Симагина) оппонент сидит в нем самом: человек сам доказывает и сам же опровергает, сам сочиняет и сам же безжалостно вымарывает. (Может быть, поэтому, самозабвенно отдаваясь чтению, Симагин не любил обсуждать прочитанное.) Окружающим без всяких объяснений преподносится только конечный результат; немудрено, что он зачастую выглядел как голая формула без доказательств. Но что интересно: категоричность суждений, как правило, идет от бессилия или неумения доказать свою точку зрения. Симагин же с редкой убедительностью умел отстоять самые свои парадоксальные мысли.
            Вообще, если говорить о Симагине, он весь состоял из контрастов. Достаточно было наблюдать его во время турнирной партии и в жизни: это были два непохожих человека. Один — предельно собранный, целеустремленный, без остатка отдающийся напряженной борьбе; другой — странноватый, немного рассеянный, особенно когда что-нибудь захватывало его. А он был очень непосредственным человеком, по-мальчишески загорающимся самой сумасбродной идеей. Но ненадолго... Впечатлительная, увлекающаяся натура зажигала перед ним каждое мгновение новые маяки, а они, к сожалению, не выстраиваются в одном направлении, как фонари вдоль дороги.
            Сам душевно незащищенный и легкоранимый, Симагин был очень деликатен в общении с людьми, не любил говорить о ком-то за спиной, даже о неприятном ему человеке. Он не мог сказать: "Хороший шахматист, но плохой человек". Симагин говорил: "С ним интересно играть" — и больше ничего, выделяя лишь то, что, по его мнению, заслуживало внимания. Заметно в нем было и какое-то детское желание спрятаться от раздоров, тем более если это касалось близких ему людей. Однако Симагин становился совершенно непримиримым, желчным и неуступчивым, когда приходилось отстаивать свои взгляды. При этом его, что называется, заносило. Попадаться Симагину на язык побаивались. В споре он забывал о чинах и авторитетах, своей прямолинейностью и бескомпромиссностью наживая много врагов. Вообще-то состояние ссоры он не переносил и при первой же возможности старался как-нибудь замять сказанное сгоряча,— конечно, если человек был ему близок. Принципиальные же разногласия никогда не забывал.
            Писать о Симагине можно много. Он был очень многогранен, и потому справедливо, что у этой книги нет одного автора. Воспоминания друзей и современников Владимира Павловича, собранные в книге, помогут читателю полнее представить себе сложный образ Симагина. Талантливого шахматиста и талантливого человека.

            Партии Симагина, которые читатель найдет в книге, прокомментированы друзьями Владимира Павловича: Ю. Авербахом, Л. Арониным, Б. Воронковым, Э. Гуфельдом, Я. Нейштадтом, А. Суэтиным и Я. Эстриным.

________
[*] В. С и м а г и н. Лучшие партии. М., ФиС, 1963. Бóльшая часть этих партий вошла в настоящую книгу. Кроме того, все ссылки на Симагина, которые читатель встретит в отделе партий, приводятся по этому изданию.


М. Бейлин
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
            Чем популярнее становится древнее шахматное искусство, тем более пристальное внимание истинных ценителей шахмат привлекает творческая индивидуальность мастеров. Шахматное искусство не стоит на месте. Постоянно происходит переоценка отдельных дебютных вариантов, целых систем, формируются и прокладывают себе дорогу новые представления в области стратегии, тактики, психологии; и в этом процессе ведущая роль принадлежит шахматистам, помыслы которых не ограничены лишь стремлением набрать очки, занять место, получить звание, добиться признания любым (желательно наиболее легким) "рациональным" путем. К счастью, широкое распространение шахмат не влечет за собой полное вытеснение с арены мастеров с резко выраженной творческой индивидуальностью, хотя и на них, увы, неизбежно распространяется действие закона, лаконично сформулированного словами "искусство требует жертв".
            Владимир Симагин пожертвовал немалыми спортивными успехами, полюбив шахматное искусство с первейших своих шагов, цельно и абсолютно бескорыстно. Таков был его характер, и так же неизменно ровно пролегла линия его безвременно оборвавшейся жизни. Он был во всём глубоком смысле этого слова оригинален, неповторим. Если применить сухой арифметический метод подсчета, то окажется, что Владимир Павлович, хотя и достиг гроссмейстерского звания, во много раз больше дал шахматам, чем получил от них лавров.
            Надо ли говорить о том, что никакие высокие материи не приходили мне (в ту пору юному пионеру) на ум, когда однажды летом в павильоне московского Центрального парка культуры и отдыха, отведенном шахматистам, один знакомый показал чуть ли не пальцем на худощавого (таким он и оставался всю жизнь) паренька в очках — светловолосого, вихрастого, высоколобого и на первый взгляд замкнутого.
            — Вот у этого третья категория: Володя Симагин! — прошептал мой спутник, а прогремело это, как артиллерийский салют.
            В начале 30-х годов слово "третьекатегорник" звучало гордо, даже если относилось ко взрослому. Впереди у нас еще были шахматные кружки во Дворцах пионеров, те самые, в которых начнут свои (ныне напечатанные на многих языках) биографии великие шахматисты современности; впереди были признания известных гроссмейстеров, что давать сеанс одновременной игры пионерам — работа каторжная. Да о чем говорить, если Михаил Ботвинник был тогда просто мастером!
            Школьник — третьеразрядник! Это произвело на меня впечатление столь серьезное, что через несколько дней, вновь придя в павильон, я обратился к нему с вопросом, но, как быстро выяснилось, обознался, и паренек, отдаленно напоминавший Симагина, долго веселился, когда узнал, за какого высокого авторитета я его принял. Зато потом, долгие годы поддерживая с Владимиром Павловичем дружеские связи на шахматном поприще, я, как и все, думается, знакомые с Симагиным, никогда и ни с кем его не путал.
            Пришло время, и мы встретились с Симагиным в турнирной партии на стадионе Юных пионеров. Я к этому моменту уже успел достичь лучезарных вершин третьего разряда, а Володя был одним из "трех возможных" в то время школьников-первокатегорников (два других — Василий Смыслов и погибший на фронте Александр Ельцов). Силы были неравны. Несмотря на все мои старания, дело неумолимо приближалось к логической развязке. Настал момент, вполне подходящий для капитуляции,— всё рушилось. Я написал на бланке: "Сдался" — и остановил часы... Неожиданно я увидел (первый и последний раз в жизни), как противник замотал головой, промямлил что-то вроде "нет-нет", сделал за меня единственный ход, переключил часы, затем последовал ход белых. И так, делая поочередно ходы за обе стороны и переключая часы, Симагин продемонстрировал на доске довольно изящный мат в четыре хода, после чего всё это записал на бланке. Мне оставалось только расписаться.
            Читая теперь в его книге "Лучшие партии" слова "играя, я не стремлюсь к победе во что бы то ни стало, к завоеванию очка, а стараюсь играть последовательно, доказать правильность своих замыслов. Последовательно проведенная партия, завершаемая красивой комбинацией,— вот мой шахматный идеал" и думая о шахматном пути Владимира Павловича, я невольно восхищаюсь его цельностью, неуклонным стремлением к идеалу, любой ценой, наперекор всему.
            Силы на этом тернистом пути придавала Симагину любовь к внутренней гармонии шахмат, которая рано ему открылась. Надо сказать, что некоторая замкнутость, и даже как бы суровость, заметная в нем, относилась лишь к людям, с которыми Владимир Павлович не был близко знаком. Однако друзья Симагина знали, что редко кто может так веселиться, как он, забывая обо всём на свете. Володя по-детски приходил в восторг от шуток друзей и сам не оставался в долгу. При этом его остроты и парадоксальные высказывания нередко оказывались полны глубокого смысла. Вот он длинными, тонкими пальцами поправляет привычным жестом очки, откидывает со лба прядь светлых прямых волос, как будто готовясь сделать очередной ход, в непроницаемых серых глазах появляются бесенята, и Володя серьезно объявляет:
            — Я думаю, что настоящий большой шахматист лишь тот, кто готов сдаться в любой момент!
            С самого начала игру Симагина отличала оригинальность. В его стиле удивительным образом сочеталась классическая ясность с неустанными поисками исключении из установленных шахматных законов. Он был наделен редким комбинационным зрением, нередко создавал на доске такие осложнения, что соперник как бы задыхался от множества вариантов; и тут сам процесс поиска истины увлекал Владимира Павловича настолько, что результат партии отходил на второй план. Случалось, затрата сил приводила к тому, что задуманное губил просчет.
            В партии Владимир Павлович умел сосредоточиться, умел владеть собой. Он выглядел за доской не замкнутым, а даже хмурым. Вставая для того, чтобы пройтись, отдохнуть в ожидании хода противника, он не испытывал потребности поговорить с кем-либо, как это бывает со многими даже сильными мастерами, не задавал сакраментального вопроса "как я стою?" — никому и никогда. Попросту говоря, он был настоящим борцом, уверенным в своих силах.
            Владимир Павлович всю свою жизнь посвятил шахматному искусству. Как-то так получилось, что, окончив школу, он не пошел в институт. Однако широкий круг интересов, природные способности и постоянное чтение делали его интеллигентом в самом высоком смысле слова. Его отличало глубокое понимание закономерностей развития шахмат, он создал настоящую систему взглядов на них, и жаль, что, больше всего на свете увлеченный самим процессом игры, участием в соревнованиях, Симагин не изложил свои мысли в книге.
            Нелегко было разбирать с Владимиром Павловичем сыгранную партию: оценки он давал на первый взгляд не то что оригинальные, а просто парадоксальные. При этом без полемического запала, а спокойно, убежденно... Со временем общение с ним расширяло кругозор, раздвигало шахматные горизонты.
            В его игре можно проследить стремление не просто овладеть центром доски, а найти "фланговый" стратегический план, найти способ, который разрушил бы традиционный "центровой" план противника. Такой стиль не слишком благоприятствует добыванию очков. Поиск на грани невозможного очень часто приносит огорчения, оставляет чувство неудовлетворенности. Владимиру Павловичу он приносил, однако, признание знатоков, видевших, что если частые эксперименты за доской не прибавляют ему очков, то зато они углубляют наши представления о шахматном искусстве и тем самым имеют значение, выходящее за рамки конкретного турнира.
            Владимир Павлович любил подолгу анализировать отдельные позиции. Дебютные варианты он, как правило, анализировал сам, в одиночку. При анализе отложенных партий дверь его творческой лаборатории иногда для немногих раскрывалась. И то скорее по причинам турнирного быта мастеров, живущих в одной гостинице, а то и в одном номере. Поначалу бесконечно удивляло одно обыкновение Симагина при анализе отложенной позиции.
            Известно, что в любом положении возможно великое множество различных вариантов. Задача мастера — с ходу отсекать ненужные, быстро намечать главные направления, чтобы навалиться на них всеми силами. Симагин же предпочитал не спешить отбрасывать ходы, даже если они кажутся нелепыми. Он не жалел сил, чтобы сначала поработать вширь, чтобы только потом трудиться над проникновением в глубь позиции. Даже чтобы присутствовать при таком анализе, нужно иметь терпение. Можно ли советовать такой метод другим? Неизвестно. Но сколько раз плоды работы Симагина вызывали уважение знатоков, делали его имя, манеру мышления знакомой и интересной людям, никогда не знавшим его!
            Мне довелось быть свидетелем эпизода, когда молодого еще Симагина знакомили с экс-чемпионом мира Максом Эйве в группе с другими мастерами. Знаменитый шахматист был ровно любезен со всеми, однако, когда Владимир Павлович назвал свою фамилию, он на мгновение задержался, потом повторил ее — получилось с иностранным произношением, так что она стала отдаленно похожей или вовсе непохожей,— и вопросительно посмотрел на него. Тот повторил: "Симагин" — и сосредоточенно покивал. Эйве обоснованно предположил, что перед ним автор удивительных дебютных вариантов, и назвал один из них. Симагин, улыбаясь, подтвердил — моя, дескать, работа,— и гость прямо засиял. Думается, едва ли куча очков может вызвать такую симпатию, такое признание, как добытая в анализе красота шахматной истины.
            Владимир Павлович никогда не подчеркивал, что он тренер, что занимается тренерской работой. Между тем, вероятно, он обладал и даром педагога.
            После окончания школы Симагин продолжал иногда заходить на стадион Юных пионеров. Наступили летние каникулы, и команда московских школьников отправилась сразиться со своими сверстниками в Киев. Володя был уже "взрослым", играть сам не мог и поэтому поехал в роли тренера. "В роли" — потому что ребята признавали его шахматную силу, но тренерами все-таки считали тех, кто постарше! Оказалось, что Володя не только может помочь в анализе отложенной партии или в выборе дебютного варианта, но и отлично умеет настроить на борьбу, вдохнуть уверенность в подопечного. Он мог убедить, что противник вовсе не так опасен, чтобы перед ним робеть.
            Есть уважаемые мастера, о которых известно всем, что они тренеры. Владимир Павлович мало что сделал для того, чтобы добиться признания на этом поприще. Быть может, по складу характера его отталкивала необходимая в тренерском деле формалистика: учебные журналы, расписания, планы занятий и т.д. и т.п. Однако, когда ведущим гроссмейстерам требовался тренер-помощник для подготовки к соревнованиям самого высокого ранга, они нередко обращались к Симагину. Он был, например, тренером А. Котова и В. Смыслова.
            В шахматном мире формула "чемпион — тренер" выглядит не так, как, скажем, у волейболистов или бегунов. Там тренер обязательно опытнее, старше, отсюда и авторитет. У шахматистов бывает, что тренер оказывается и моложе своего "ученика". Отношения строятся по-разному, часто неожиданно и сложно. Симагин в сложной роли тренера чемпионов (он был моложе Котова и сверстником Смыслова) не терял уверенности, самостоятельности. Надо сказать, что если турнирный жребий сводил его с именитым подопечным в ответственный момент соревнования, то и тогда Владимир Павлович экзаменовал без всяких скидок, не считаясь с турнирным положением "ученика". Здесь для него не было проблем: спортивная этика была частью его характера. Став рано для своего времени перворазрядником (звания кандидат в мастера тогда еще не существовало), добившись определенного признания, Симагин как бы и не спешил добывать мастерскую степень. В этом, однако, не было никакого расчета или оригинальничанья. Просто в его характере никогда не было заметно и тени стремления добиться всего того, что ему по праву должно было бы принадлежать. Он органически не любил ни домогаться, ни жаловаться на несправедливость, ни просить. Однако в полном соответствии с пословицей "Сила солому ломит" настал день, когда Владимир Павлович стал мастером, и, как водится у таких людей, сразу же незаурядным. Он много играл: чемпионаты Москвы, полуфиналы и финалы первенства страны, международные соревнования, турниры "Спартака" (общества, к которому он постоянно принадлежал), многие другие соревнования. Аппетит к игре не убывал никогда, как никогда не слышали от него, что он чувствует себя утомленным и поэтому не хочет играть в очередном состязании. Так летели годы, многотрудные и быстротечные, наполненные до краев шахматными баталиями, долгими, неустанными анализами. Товарищи Владимира Павловича, даже те, что были помоложе, выходили в гроссмейстеры, обгоняли его, а он, верный своему не соответствующему XX веку характеру, и тут не спешил... Гроссмейстером он стал в 1962 году, уже на пятом десятке. Однако здесь его неторопливость не принесла положительных результатов. По дарованию Симагин мог бы участвовать в споре за самые высокие ступеньки шахматной иерархии, но, став гроссмейстером уже в пору, когда физический расцвет позади, он ограничил свои спортивные возможности. Между тем, став гроссмейстером, он абсолютно не изменился. Всё так же сурово выглядел со стороны, всё так же прост и дружелюбен был с приятелями. Собирался написать книгу о миттельшпиле, о развитии взглядов на стратегию, да всё никак не мог приступить...
            Как все-таки нерасчетливо разбрасывает себя природа! Это невольно приходит в голову, когда видишь книги, множество книг, написанных иногда честно, добросовестно, но без искры, иногда просто халтурно, и когда вспоминаешь о людях, хранящих в себе такие клады информации и только собирающихся написать книгу. К несчастью, про Владимира Павловича теперь уже не скажешь — собирается...
            К книге его отношение было особым. Он не слишком любил обсуждать прочитанное, как бы не нуждаясь в том, чтобы приглашать гостей в свой внутренний мир. Товарищи замечали, конечно, что он заядлый книгочей, но он согласен был скорее шутить по этому поводу, чем пускаться в дискуссии.
            Помнится, довольно давно, Владимир Павлович с серьезным видом поведал, что открыл новую систему: покупает в букинистическом магазине книги, читает и продает их, потом покупает другие, опять читает... Деньги убывают, но не сразу! "Симагинский вариант!" — резюмировал кто-то из друзей. Симагин сам отлично понимал, что он непрактичен, однако не старался с этим своим качеством бороться, не делая, правда, из него и предмета гордости,— просто его это не волновало и вполне устраивало.
            Есть немало известных шахматистов, которые дают отличный пример молодежи своим серьезным отношением к спорту. Симагин к их числу, увы, не принадлежал. В школьные годы он, правда, любил волейбол (тогда очень популярный), коротко знаком был с альпинизмом (старший брат был заслуженным мастером спорта по этому виду), но делать зарядку, регулярно заниматься для того, чтобы повысить свою форму,— это его не привлекало. К тому же Владимир Павлович был заядлым курильщиком и режима придерживался довольно своеобразного. С этим мне как-то довелось познакомиться. Мы жили в одной комнате во время тренировочного сбора. Дело было осенью. Оказалось, что Володя просыпается в шесть, зажигает свет, закрывает форточку, закуривает, включает радио и берет в руки книгу или карманные шахматы. Я пытался возражать — не помогало. Потом я заметил, что через полчаса он все равно засыпает. Оставалось лишь открывать форточку, гасить свет...
            Меньше всего я хотел бы сказать, что Симагин был в общении неудобным человеком или невнимательным. В том-то и дело, что это особый случай: он не умел и не мог ломать свои привычки и обыкновения. Живи он в комнате один — и не было бы никакой проблемы! А к друзьям он относился с самой искренней симпатией, вне зависимости от их шахматного либо общественного положения. И говорю это не потому, что следую латинской пословице, рекомендующей говорить о покойных хорошо,— нет, просто Симагин был человеком редкой цельности и порядочности, да к тому же талантливым. Те, кто общался с ним, хорошо знают это.
            Творческое наследие Владимира Павловича в основном в партиях. Шахматисты уходят, но их произведения остаются. Симагин ушел преждевременно: он скоропостижно скончался 25 сентября 1968 года, участвуя в международном турнире в Кисловодске. Перед этим он выиграл партию, последнюю партию в своей жизни.
            Умер во время турнира... Смерть шахматиста.
            Увы, не успел Владимир Павлович раскрыть всё то, что стало ему ведомо после долгих часов и лет поиска истины. Но и те ходы, что он сделал, те комментарии, что написал, оставили глубокий след в вечном искусстве шахмат и привлекут к себе еще многих и многих. И хочется, чтобы они почувствовали обаяние редкого, удивительного человека Владимира Павловича Симагина, настоящего большого шахматиста, русского интеллигента.


РАССКАЗЫВАЮТ СОВРЕМЕННИКИ
М. Ботвинник:

            Прежде чем стать шахматистом-профессионалом, Симагин работал слесарем на заводе. Он производил впечатление человека болезненного, мрачноватого, неразговорчивого и в то же время весьма интеллигентного. Характер, однако, был у него решительным, а шахматный талант — незаурядным и оригинальным. Вот об одном эпизоде, где мне пришлось оценить характер и интуицию Владимира Павловича, и пойдет речь.
            Была весна 1966 года. Я закончил в основном рукопись книги, которая два года спустя была издана под названием "Алгоритм игры в шахматы". Но в 1966 году об издании и говорить было нечего — к этой работе относились с недоверием. Тогда Л. Абрамов и предложил самую суть алгоритма опубликовать в "Бюллетене ЦШК". Статья была направлена на отзыв одному шахматисту — преподавателю высшей математики.
            Отзыв был отрицательным; обычно в таких случаях публикация уже невозможна. Но содержание отзыва было столь бессодержательным, что я решился сыграть ва-банк и предложил, чтобы мы с рецензентом дискутировали в присутствии редактора бюллетеня В. Симагина. Я заявил, что после этого готов принять любое решение редактора (шаг был несколько рискованным — с Симагиным у нас были далекие отношения). Владимиру Павловичу идея понравилась, оппоненту, который не сомневался в успехе,— тоже. И встреча состоялась.
            Не помню точно содержание нашего спора. Рецензент высказывался весьма откровенно; он утверждал, что нечего позорить имя Ботвинника, публикуя подобную статью. Я горячо доказывал жизненность и силу идей, изложенных в работе. Наконец спор зашел в тупик, и мы оба вопросительно взглянули на нашего арбитра.
            Симагин во время разговора не проронил ни слова; ссутулившийся, он сидел с отсутствующим взглядом, как бы погруженный в свои размышления. С победным видом мой противник спросил его: "Теперь вы видите, Владимир Павлович, что это публиковать нельзя?"
            Симагин помолчал еще с бесстрастным лицом и наконец спокойно произнес: "Будем печатать в дискуссионном порядке". Возникла немая сцена, аналогичная финалу гоголевского "Ревизора"...
            И Симагин напечатал статью, выпустив джина из бутылки. Спустя пять лет эти идеи стали известны во всём мире. А ныне не только идеи, но и шахматная программа "Пионер", реализованная на базе этих идей, завоевали место под солнцем. "Пионер" успешно копирует методы игры шахматного мастера, и не за горами то время, когда автомат "Пионер" превзойдет живого гроссмейстера...
            Интуиция оригинального шахматиста оказалась безошибочной: он сумел оценить оригинальность работы.

Ю. Авербах:

            Белесое, с веснушками, скуластое лицо, очки в тонкой металлической оправе, светлые, почти соломенного цвета, волосы, непокорно торчащие на макушке,— таким я впервые увидел Володю Симагина. Было это летом 1935 года в шахматном павильоне Центрального парка культуры и отдыха в Москве. Я играл там в турнире на четвертую категорию. Он же в то время имел вторую, входил в число сильнейших школьников столицы.
            Володя самозабвенно был увлечен шахматами, просиживал за доской от открытия до закрытия павильона, что, правда, никого не удивляло. Среди ребят, посещавших шахматный павильон, все были такими. И Вася Смыслов, и Базя Дзагуров, и Боря Ваксберг, и многие, многие другие. Всех уже и не упомнишь...
            И объединяло нас то, что мы были очарованы чудесным миром деревянных фигурок. Ведь шахматная игра обладает удивительной, прямо-таки гипнотизирующей способностью увлекать детей!
            Симагин быстро прогрессировал в шахматном искусстве. Уже в 1940 году он был на грани достижения звания мастера. Довоенной пробы! Их тогда у нас в стране насчитывалось всего человек сорок.
            Хорошо помню Симагина военных лет: в потертой шапке-ушанке, грубых ботинках на деревянной подошве, ватнике. Освобожденный от службы в армии по здоровью, Симагин работал тогда слесарем на оборонном заводе. Трудился по 12 часов в сутки, недосыпал, недоедал, но все равно умудрялся находить время для шахмат. В 1944 году в полуфинале первенства страны Владимир Симагин выполнил мастерскую норму. Играл он весьма агрессивно, хорошо понимал острые, динамичные позиции, в дебюте применял свои собственные, очень нешаблонные схемы.
            Запомнился мне еще один, совсем другой, Симагин, настоящий денди — в больших роговых очках, серой широкополой шляпе и добротном черном пальто. Таким он предстал передо мной в день отъезда в Чехословакию на матч Москва — Прага, в первом послевоенном году.
            Так уж получилось, что наши с Володей шахматные пути долго шли параллельно: мы участвовали в одних и тех же турнирах, бывали и соперниками и соратниками по команде, выступали вместе за рубежом, не раз жили в одном гостиничном номере.
            Страстью Владимира Павловича был анализ. Вспоминаю, как в одном из полуфиналов первенства страны неоконченные партии возникали у него одна за другой, и все в сложных, запутанных позициях. Денно и нощно он их анализировал, не расставаясь с карманными шахматами даже за едой. И нередко ему удавалось находить в анализе удивительные вещи. Однако такая неистовость, конечно, не могла довести до добра. От бесконечного напряжения Симагин сильно уставал и следующие партии играл хуже.
            Зато страсть к анализу очень помогала ему в игре по переписке. Здесь аналитический талант Симагина раскрылся полностью, и ему удалось создать ряд великолепных полотен. Особенно запомнилась мне его партия с Риттнером.
            Владимир Павлович был интересным, приятным собеседником, хорошо эрудированным в вопросах литературы, самостоятельным и оригинальным в суждениях. О шахматах уж нечего и говорить. О них Симагин готов был рассуждать ночи напролет, доказывать, спорить. Это был шахматист со своими ярко выраженными взглядами и вкусами, всегда готовый их защищать.
            Вспоминаю Симагина за доской. Обычно он размышлял над позицией в очень характерной для себя позе, чем-то напоминая нахохлившуюся птицу. Сидел он, как правило, заложив ногу за ногу и чуть подавшись вперед.
            К сожалению, здоровье преждевременно поставило предел развитию самобытного дарования Симагина. Человек самолюбивый, легкоранимый, он никак не мог с этим примириться, крайне болезненно переживал свои неудачи, хотя внешне где-то даже бравировал, старался показать другим (а может быть, убеждал самого себя), что успех для него не имеет значения...

И. Кан:

            В 1936 году мне довелось принять участие в конкурсе московских мастеров-сеансеров, против которых выступала шестерка сильнейших школьников столицы. В эту шестерку входил вместе с будущим чемпионом мира Васей Смысловым его будущий тренер, секундант, а в дальнейшем и коллега по гроссмейстерскому званию Володя Симагин.
            Мне запомнился худой, неулыбчивый юноша, на лице которого виделось стремление к борьбе и, конечно, желание победить. Пожертвовав фигуру за две пешки, юноша заварил такую "кашу", что именно эта партия доставила мне самые большие трудности, потребовав полного напряжения сил. Редко так запоминаются партии, сыгранные в сеансах, но ведь и сеанс был особенный, да и партия тоже... Победил все-таки опыт — между нами была не только возрастная граница в десять лет, но и солидный список выступлений во всесоюзных и международных турнирах. Я не упоминал бы о результате партии, сыгранной в сеансе, если бы не одно забавное обстоятельство. Впоследствии, став мастером, Володя оказался для меня очень трудным соперником. Наши встречи заканчивались или его победами, или ничьими. Когда я, уже на исходе своей практической деятельности, говорил Симагину о его превосходстве, всегда деликатный Володя напоминал о партии в давнишнем сеансе...
            Вообще, деликатность и тактичность по отношению к шахматным противникам была одной из многих положительных особенностей Симагина. Это не мешало ему критически относиться к содержанию сыгранных партий, объективно оценивать ход борьбы.
            Володя с откровенной нетерпимостью относился к недостаткам в работе шахматной организации и никогда не стеснялся выражать свое принципиальное отношение к тем или иным вопросам. Часто можно было видеть Симагина серьезным и задумчивым, как и в юности, но вместе с тем он обладал своеобразным чувством юмора и никогда не упускал возможности посмеяться над тем, что этого заслуживало. Так, помнится, однажды я выразил ему свое неудовольствие по поводу поступков одного весьма известного гроссмейстера. "Что вы обращаете внимание на такие вещи? — сказал, улыбаясь, Симагин.— Ведь это вопрос не шахматный, а медицинский..." — добавил он, и мне тоже стало смешно.
            Забавный случай приключился во время нашей встречи в одном из полуфиналов первенства страны. Мне удалось, играя белыми, добиться большого преимущества, и я уже предвкушал возможность улучшить счет наших личных встреч. Но стоило мне допустить оплошность, как изобретательный и всегда полный оригинальных замыслов Володя форсировал вечный шах. Когда я расписывался на бланке, судья по выражению моего лица определил результат партии и распорядился вывесить на демонстрационной доске табличку "Черные выиграли". Через короткое время ее заменили другой — "Ничья", и нам осталось лишь посмеяться по поводу такого необычного "инцидента".
            Уделяя много времени различным аспектам шахматной деятельности: турнирам, тренерской и литературной работе, Симагин отличался разносторонними интересами. Помнится, говоря о каком-то турнире, он вспомнил купринских "Листригонов" и заметил, имея в виду сильный состав: "...здесь нет ребяти, здесь се капитани..." (у Куприна это сказал один из говоривших с акцентом балаклавских моряков, не желавших отвечать на обращение начальства "Здорово, ребята!").
            Проводя сеансы одновременной игры, Володя обычно старался создать дружескую, непринужденную обстановку, шутил, подбадривал участников и всячески избегал того, чтобы демонстрировать свое превосходство.
            Талант Симагина, его стиль игры были окрашены ярко выраженной индивидуальностью, даже неповторимостью. Из шахматистов моего поколения он напоминал мне (кстати, отчасти своей внешностью и манерой держаться) Николая Рюмина, а из современных был, быть может, более всего близок по оригинальности мышления к Бенту Ларсену. Жаль, безмерно жаль говорить о Володе в прошлом времени. Но талантливый шахматист продолжает жить в своем творчестве...

Б. Вайнштейн:

            Мало кому известно, что Владимир Симагин — коренной спартаковец с двадцатилетним стажем — одно время был динамовцем.
            В военные годы Центральный совет общества "Динамо" начал формировать шахматную секцию и пригласил в 1943 году Бронштейна, а немного позже — Симагина.
            В первенстве Москвы 1946 года участвовали они оба. Симагин начал не очень удачно, но затем разошелся и стал выигрывать партию за партией. А ведь чемпионат был очень силен: в нем играли Смыслов, Бондаревский, Котов, Панов, Алаторцев... В конечном счете Симагин занял второе место, всего на пол-очка отстав от Бронштейна.
            — Мне бы еще два-три тура, и я опередил бы тебя,— шутя сказал он тогда победителю.
            Шутка обернулась всерьез уже на следующий год, когда, разделив в чемпионате Москвы первое место с Бронштейном и Равинским, Симагин затем выиграл матч-турнир и стал чемпионом столицы.
            Мы сблизились с Симагиным на турнире претендентов в Будапеште, где он был секундантом Котова. Я хорошо помню Володю, немногословного и даже застенчивого, но крайне независимого в суждениях. Если удавалось его разговорить, то беседа получалась интересной и увлекательной, будь то шахматы, книги, или просто — житейские мысли. Кругозор его был очень широк: он хорошо знал литературу, любил музыку...
            В самом начале турнира была отложена партия Котова с Найдорфом. За завтраком Симагин сказал мне:
            — Я всю ночь анализировал, под утро нашел ничью и лег спать. Это я твердо помню, а сейчас забыл, как надо играть на ничью.
            Я тогда осторожно спросил Найдорфа:
            — Мендель Гедальевич [*], как вы стоите с Котовым?
            — Ищу ничью,— ответил Найдорф.
            Доигрывание этой партии не состоялось.
            Симагин много и эффективно работал в Будапеште. Он рассказывал мне о необычайном трудолюбии Котова, о его привычке вникать в детали, никому не верить на слово, о его требовательности к самому себе и к сотрудникам. Мне казалось тогда, что эти черты характеризуют не столько Котова, сколько самого Симагина. Котов действительно был хорошо подготовлен в Будапеште, но ему дьявольски не везло. Он имел, например, абсолютно выигранную позицию со Смысловым; но почему-то захотел выиграть ее не откладывая и... не заметил второпях, что дает мат связанной фигурой. Проиграл он и еще две партии против не самых сильных партнеров.
            В 1953 году Симагин был секундантом Смыслова на турнире претендентов в Цюрихе. Содружество это получилось исключительно удачным: они были во многом сходны по своему стремлению к стратегической постановке партии, непринужденной трактовке дебюта, а склонность Симагина к острым экспериментам умерялась капитальностью мышления Смыслова. Как известно, Смыслов тогда занял первое место, проиграв всего одну партию. И кому же? Котову!
            Симагин не был теоретиком в современном смысле этого слова, но он дал теории дебютов много как генератор идей. Вместе с тем он был очень добросовестным шахматистом, и его дебютные новинки всегда были тщательно подготовлены. Импровизация была ему отнюдь не чужда, но он импровизировал дома, а не за доской. Поэтому трудно было его застать врасплох.
            Помню, однажды Симагин играл с Бронштейном староиндийскую и тому вдруг взбрело в голову сыграть чуть ли не на шестом ходу g2—g4. Завязалась оживленная борьба, но, как это нередко бывает, всё закончилось довольно быстрой ничьей.
            И вдруг Володя, обращаясь к партнеру, говорит:
            — Знаешь, Давид, тут у белых ничего нет. Я этот ход g2—g4 много анализировал...
            Симагина многие считали замкнутым человеком, но в действительности он был не замкнут, а скорее застенчив. Внутренний мир его был своеобразен и не всем понятен. Взять хотя бы его маневр в варианте дракона — Кg8—h6 и f7—f5, приводивший в ужас "знатоков", или классический пример симагинского свободомыслия: его партнер играет на размен фианкеттированного слона Сe3—h6, под прикрытием ферзя на d2, разумеется. Но Симагину слон необходим для его стратегических планов, и вот, после некоторого, не слишком продолжительного, раздумья он отвечает... Сg7—h8!?
            Случай этот послужил темой для многих шуток и иронических замечаний. Но в действительности это было ведь вовсе не чудачество какое-то, а проявление шахматного мировоззрения!
            В слоне g7 воплощена вся идея активной обороны черных! Его силовая линия держит в напряжении более 10 процентов всего плацдарма борьбы, каждая горизонталь и почти все вертикали ощущают излучаемый им поток энергии.
            И вот появляется белый слон и говорит Симагину:
            — Разменяй своего слона, иначе придется отдать качество!
            — Где же здесь качество? — спрашивает себя Симагин,— в чем оно заключается? Неужели в ладье, весь прок от которой только в том, что она защищает пешку f7? К тому же эту пешку никто не намерен атаковать...
            И Симагин воспринимает ход соперника как требование пожертвовать идеей ради сохранения материального блага. Такая ситуация и в жизни не исключена.
            Получается, что слон в данном случае — духовная ценность, а ладья — материальная выгода. И Симагин сохраняет подлинное качество, отдавая мнимое! В партии этой он, между прочим, одержал победу...
            Дальнейшие успехи Симагина общеизвестны. Его самобытный талант развивался, проникая в самые глубины шахматного искусства. По своему творческому облику он, на мой взгляд, был наиболее близок к Рихарду Рети. Такие шахматисты продолжают свое развитие или, по крайней мере, сохраняют силу до 70 лет. Но Владимир Павлович — мне так и хочется назвать его Володей, ведь я помню его еще в красном галстуке! — ушел, очень много дав шахматам, но не сказав своего последнего слова.

________
[*] Имя Найдорфа в "аргентинском" варианте — Мигуэль. Сам он родом из Варшавы, и ему нравилось, когда к нему обращались по имени-отчеству.

См. также:  "Диалоги с Симагиным" (В. Ковалев)

Подготовка страницы: fir-vst, 2013
Материалы "От составителя", "Вместо предисловия", "Рассказывают современники" даны полностью, без сокращений.


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst