Диалоги с Симагиным

В. Ковалев

"Владимир Симагин. Сост. С. Б. Воронков". М., "Физкультура и спорт", 1981


В. Ковалев
доктор филологических наук,
профессор

ДИАЛОГИ С СИМАГИНЫМ
            С Владимиром Павловичем Симагиным, лекции и доклады которого я много раз слышал, мне довелось познакомиться в Театре имени А. С. Пушкина, на шестой партии матча Ботвинник — Таль.
            Наши места оказались рядом. Ни к кому не обращаясь, Владимир Павлович сказал:
            — Что-то после первой партии Таль особой игры не показывает: всё ничьи да ничьи.
            — Это неверно,— возразил я.— Вспомните третью партию.
            — Третья, пожалуй, действительно исключение,— согласился Владимир Павлович. И тут же добавил: — Сегодня вряд ли будет игра. Ботвинник пока очень осторожен, а у Таля черные.
            — Почему же? — возразил я.— В качестве претендента Таль должен "лезть" в любой ситуации, какими бы он ни играл. А он и молодой и отчаянный.
            Когда Таль пожертвовал коня, Симагин сказал:
            — Вы оказались правы: Таль "полез".
            Через два хода после жертвы он воскликнул:
            — Какая позиция! Сколько возможностей! Здесь всё нужно конкретно рассчитывать, даже если упрощаешь.
            Когда же Ботвинник пошел на размен ферзей, а Таль сделал 26-й ход, Симагин произнес:
            — Похоже, что Таль выигрывает. Ботвиннику не надо было менять ферзей.
            Теперь уже я сказал Симагину:
            — Вы были правы, утверждая, что надо было всё конкретно рассчитать даже при упрощении позиции.
            Так началось наше знакомство. Продолжалось оно главным образом в Центральном шахматном клубе, куда я приходил покупать шахматную литературу, а также... в метро, где мы не раз случайно встречались, так как Симагин жил на Волоколамском шоссе, а я — на Ленинградском.
            Ниже я воспроизвожу наиболее интересные фрагменты наших разговоров.

            Однажды Симагин прочитал, что лучший ход в шахматах тот, который быстрее всего ведет к цели.
            — Это не вполне верно,— сказал Владимир Павлович.— Всё зависит от позиции: если она носит форсированный характер, то да; если же форсированного ничего нет, то лучшим ходом будет тот, который создает несколько возможностей игры. Чаще всего одну из них (комбинационную или позиционную — не в этом дело) противник не учитывает, и его позиция сразу или постепенно разрушается.
            В трудных позициях лучший ход тот, который всё еще "держит" ее, не дает партнеру окончательно ее разрушить. В безнадежных позициях лучшим ходом может стать ловушечный: а вдруг партнер соблазнится и вместо выигрыша получит ничью, а то и проигрыш?

            — Все-таки самое красивое в шахматах,— однажды заметил я,— сложные многоходовые комбинации, неожиданные, парадоксальные. Как трудно гроссмейстеру найти этот удивительный, первый ход комбинации, которого не видят ни зрители, ни даже партнер!
            — Тут дело не столько в комбинации и ее первом ходе,— сказал Симагин, подумав,— сколько в умении создать постепенно и незаметно для партнера ее исходную позицию.
            Как ни великолепна талевская жертва ферзя в его партии со Смысловым в командном первенстве СССР (1964 года.— В. K.), но еще более удивительна незаметная и последовательная подготовка этой жертвы.
            А вообще говоря, в шахматной стратосфере, у гроссмейстеров, в области комбинаций не развернешься. Они заранее видят, какую комбинацию готовит партнер, и принимают меры. Иное дело позиционная игра! Она куда выше.
            — Как так?
            — А так. Что такое комбинация? Каков ее общий смысл? Это разоблачение ложных ценностей. Так ее суть определяет Ласкер. И он прав. Отсюда следует, что любая комбинация основана на ошибке партнера.
            А что делать, если партнер не делает никаких ошибок? Как выиграть у гроссмейстеров, которые, как правило, играют безошибочно?
            Чтобы выиграть у них, есть два пути, если не считать третьим домашние дебютные заготовки. Один из них — тактический: дать противнику какие-то шансы, сделав, например, умышленно не лучший ход, осложняющий позицию, а переиграть его затем в головоломной борьбе (так поступает Таль). Но этот путь ненадежный.
            Надежным является другой путь — найти, основываясь на каких-то слабостях в позиции партнера, глубокий план, более дальновидный, чем у партнера, и провести его в жизнь. Тут вступает в силу, скажем, искусство сложного длительного маневра с целью захвата опорных пунктов позиции, умение создавать пешечный прорыв и т.д. Так, например, играют Петросян, Фишер. Здесь они не имеют себе равных. Тут какая-то магия простых ходов. Партнер не может понять, как он оказался у разбитого корыта: так глубока их игра! Остальное — дело техники, где они тоже боги. Эти маневры восхищают знатоков не меньше, чем головоломные комбинации.
            К сожалению, игрой такого рода,— добавил Владимир Павлович,— я почти не владею, хотя она мне больше всего нравится.

            — Вот вы восхищаетесь Талем,— как-то сказал Симагин.— Это хорошо. Но еще большего восхищения заслуживает Алехин.
            Ведь стиль Таля, как метко сказал Авербах, "психологичен, но нелогичен". Многие его комбинации опровергаются после домашнего анализа. Они, как мы говорим, "с дырой". Комбинация в партии Таль — Филип (Порторож, 1968) казалась и блестящей, и глубокой, и безукоризненной, но тем не менее было найдено опровержение: сделай Филип ход не конем, а ферзем,— он бы выиграл.
            Обе знаменитые партии Таля с Панно и Келлером[1], с которых, по мнению некоторых теоретиков, начинаются новые шахматы, точнее сказать, новая эра шахмат, при правильной игре партнеров должны были закончиться вничью.
            Главное же — в большинстве партий Таля отсутствует цельность, у него мало стратегически последовательно проведенных партий. Как стратег Таль далеко не всегда на высоте. Один мой коллега утверждает, что для книги "Таль — стратег" не нашлось бы материала. Это, конечно же, крайность, но определенные основания для этого суждения, несомненно, есть.
            Иное дело Алехин. У него и комбинации безукоризненны, и партии в подавляющем большинстве цельные: стратегически последовательные и глубокие. Таль рассчитывает, по выражению Фишера, на "ход-выстрел", меняющий всю ситуацию на доске, а у Алехина — глубокий стратегический план с множеством тактических закономерных разветвлений.
            Восхищаются Талем и любители, и ценители. Но ценитель тем отличается от любителя, что он понимает: игра Алехина и выше, и глубже, и последовательнее талевской.

            — Какие из моих партий я люблю?
            Сразу хочу сказать, что мне не нравится партия с Пановым из чемпионата Москвы 1943 года, за которую меня многие очень хвалили, где я, неожиданно отступив слоном на h8, отдал качество и выиграл. Она стратегически не цельна. Я мог бы и не выиграть.
            Большое удовлетворение мне доставляет партия со Штейном, выигранная в 1961 году в 28-м чемпионате СССР. Там было единство стратегии и тактики.
            Памятна торжествующая улыбка Штейна перед моим 38-м ходом, которым начинался вариант, форсирующий выигрыш. Он считал, что дело уже сделано и я не выкручусь. А вышло всё наоборот.
            Как курьез вспоминаю партию с Пановым из чемпионата Москвы 1946 года, где он, отдавая пешку, которую мог защитить, хотел обмануть меня. Но не тут-то было. Обманщик был сам обманут и проиграл. Иногда в шахматах бывает как в жизни: "не рой другому яму, сам в нее попадешь".

            Наиболее интересным был диалог с Симагиным 10 апреля 1963 года в Центральном шахматном клубе, когда я попросил дать мне автограф на его книге "Лучшие партии" и побеседовать.
            Он охотно написал несколько строк, но к беседе[2], которая оказалась столь интересной, что я вскоре записал ее, приступил неохотно.
            — Вряд ли у меня что-нибудь получится: и в жизни я не говорун, и как шахматист-практик больше люблю играть в шахматы, чем говорить о них. Люблю и анализировать, преимущественно дебюты, иногда эндшпили. Мой язык — это доска и фигуры. "Если он пойдет туда, то я пойду сюда",— показываю я, передвигая что-нибудь на доске. Шахматы здесь, конечно, найти можно, но такой "разговор" требует много времени, которым я сейчас не располагаю. А, впрочем, почему бы нам и не поговорить о шахматах без доски?.. Что вас интересует?
            — Меня, как филолога, интересуют вопросы стиля и шахматного мышления.
            — Оба эти вопроса не для моего ума, привыкшего к решению конкретных задач. В дебри философии я не лезу.
            Если всё же рассуждать о стиле, то очевидно, что в литературе приобрести свой стиль легче, чем в шахматах, где этому мешает противник. Если вы хотите написать юмористический рассказ, то никто и ничто не мешает вам выбрать разные смешные случаи из жизни и творчески преобразовать их в произведении. А в шахматах вы, скажем, стремитесь играть спокойно, постепенно накапливая преимущество. А противник начал сумасшедшую атаку. Вы видите, что опровергнуть ее лучше всего бурной контратакой. Так и играете. На следующий день в газетах пишут, что вы игрок романтического стиля. Вы же и не собирались быть романтиком!
            Далеко не всё в шахматах получается так, как хочешь. Вот я, например, стремлюсь к логическим партиям, к правильной игре, к тому, чтобы использовать слабости партнера и свое преимущество последовательно довести до победы. Именно такие партии я больше всего ценю.
            А что получается на практике? Мой стиль называют "стилем кривого ружья". Как показывает название (оно хоть и не литературно, но верно), я стремлюсь к неправильной игре. Конечно, не к такому примитиву, как пешкоедство. И при неправильной игре нужно соблюдать чувство меры. Не зарываться.
            — Знаете, Владимир Павлович, при этих ваших словах вспоминается изречение чеховского героя: "Каждое безобразие должно иметь свое приличие".
            — Именно так. Но почему мне, шахматисту с идеалом правильной игры, приходится прибегать к "стилю кривого ружья"? Почему это происходит?
            Петросян говорит: "В позиции партнера всегда есть какие-то слабости, пусть незаметные. На них и надо играть".
            Теоретически он прав; прав и практически: он всегда видит какие-то изъяны в позиции партнера и создает соответствующий план. А вот я их не вижу, но выиграть хочу. Чтобы выиграть, надо дать партнеру какие-то шансы, об этом мы уже говорили. Вот и играешь в "стиле кривого ружья": неправильно, но всё же так, что партнеру трудно доказать за доской, что ты играешь неправильно. Хочется же играть логично и последовательно. Не знаю, верно ли я говорю о стиле. Так ли я его понимаю?
            — Несомненно, верно. Стиль начинается там, где начинается отбор. И у писателя, и у шахматиста есть какие-то принципы, которым он сознательно или бессознательно следует. Вы об этом очень хорошо сказали. Дали прямо-таки научное определение "стиля кривого ружья".
            Как я понял, у вас конфликт между идеалом и практикой. Но ведь так бывает не у всех.
            — Конечно, не у всех! У Таля, например, нет такого конфликта. Он не только стремится, но и умеет создавать исключительные осложнения на шахматной доске. Партнеры почти не мешают ему проявлять тот стиль, к которому он стремится. Это потому, что он сильно играет.
            — Владимир Павлович, а к шахматам относится известный афоризм Бюффона: "Стиль — это человек"? В более точном переводе он звучит так: "Стиль — это от человека".
            — Опять-таки я об этом специально не думал. Это сложно. И, право, не знаю,— как-то растерянно заговорил Симагин.— В книге нашей юности[3] Левидов утверждал, что Андерсен, романтик в шахматах, таковым не был в жизни: преподавал математику всегда в одной гимназии, всю жизнь прожил спокойно.
            Это так. Но вот другой пример: противоположность Андерсена в жизни — тот же Таль, прыгающий с вышки, не умея плавать, в душе готовый на всё, что выходит за рамки обыденного.
            Однако всё это не так просто. Андерсен был математиком, человеком комбинирующим. Комбинировал он и в шахматах.
            С другой стороны, у Таля есть позиционные, технические партии, которые он так играл не потому, что к этому его вынуждали партнеры. Откуда эта позиционность?
            Соотношение между стилем и человеком в шахматах — дело темное. Тут я отказываюсь рассуждать. Да и что понимать под "человеком"? Темперамент, убеждения, склонности?.. Нет уж, увольте...
            — Вы все-таки ответили и на этот вопрос. И очень даже здорово. Проблему поставили. Такие рассуждения будят мысль. Сходные по стилю Таль и Андерсен — в жизни антиподы, но, оказывается, в чем-то и здесь они похожи! Где же истина?
            — Вы преувеличиваете,— возразил Симагин.— Я говорю о вещах общеизвестных.
            — По-моему, это не так. Однако продолжим. Теперь я хочу спросить вас о проблемах шахматного мышления.
            — Увы! И здесь я не скажу ничего нового. Как и все, я думаю, что главное в шахматном мышлении — расчет вариантов и оценка позиции.
            К этому можно добавить, что шахматное мышление чрезвычайно многообразно. Думаешь не только о главном, но и о том, как соблазнить противника, чтобы он угодил в ловушку, досадуешь, когда он не угодил в нее. Размышляешь о том, почему он, играя на королевском фланге, косит глаза на ферзевый: что-то он там замышляет или это блеф? А промежуточные ходы чего стоят!
            Нужно не ослаблять внимания, не делать ошибок. Некоторые ходы очень трудно увидеть, вроде ударов слонов не вперед, а назад. Тут есть какая-то психологическая закавыка. Шахматист привык, что конь может ходить во все стороны, наступать и возвращаться. Такая уж парадоксальная эта фигура! А вот глядя на ферзя и слона, иногда как-то упускаешь из виду, что они могут нанести удар и назад.
            Вообще говоря, трудностей при расчете возникает множество. Вот еще одна. Рассчитывая вариант, трудно увидеть ход, при котором собственная фигура становится на поле перед фигурой противника и может быть взята: почти всегда в этих случаях кажется, что если противник может снять твою фигуру, то ход бессмыслен. В "Самоучителе" Шифферса есть партия с красивым финалом на эту тему. В ней очень трудно найти ход черной ладьи, которая без защиты ставится перед ладьей противника (ладья идет на d2, а ладья белых стоит на d1)[4]. Издали, только начиная расчет, увидеть ходы такого рода чрезвычайно трудно.
            Но дело не в этом. О чем только не думаешь во время партии!.. Думаешь, например, о том, закончится ли партия до доигрывания. И если да, то что делать в день доигрывания: отдыхать или готовиться к встрече со следующим партнером? Думаешь и о том, как поступить, сделав ход: остаться сидеть или погулять возле столиков?
            — Но это, согласитесь, не шахматное мышление.
            — Верно. Но как отделить шахматное от нешахматного в творческом процессе?..
            Однако вот о чем необходимо сказать: играя, шахматист мыслит позициями, знакомыми по прошлому опыту,— своему или чужому. Когда в чемпионате Москвы 1943 года я играл с Пановым, то решился отдать качество, вспомнив свою партию с Люблинским, где случилась аналогичная позиция.
            — Вероятно, необходимость вспоминать — это общее свойство творчества, в какой бы области оно ни проявлялось,— заметил я.— Кто-то из писателей говорил: "Творить — это значит вспоминать".
            — Да, и в шахматах это так. Вы с первых шахматных шагов знаете, что если у белых ферзь стоит, скажем, на f6, слон на h6, а у черных король на g8 после короткой рокировки и пешка выдвинута на g6, то в такой позиции черным надо сдаваться, если у них нет шахов.
            Играя, вы и стремитесь прийти к подобной позиции; противник опять-таки мешает этому. Вы думаете о том, как уничтожить препятствия и создать уже известную позицию, проигранную для партнера, а партнер — о том, как избежать ее. К этому надо добавить, что вспоминаешь не только знакомые по прошлому позиции, но и приемы, с помощью которых они были достигнуты!
            — То, что вы говорите, Владимир Павлович, имеет отношение и к литературе: и писатель мыслит не отделяя образа от идеи, частного от общего, цели от путей ее достижения.
            — Вы, Владислав Антонович, всё пытаетесь сделать меня умнее, чем я есть, каким-то философом, мыслящим широко. А я всего лишь шахматист-практик и говорю только о шахматах. Я хочу сказать, что мышление шахматиста заключается в припоминании типичных позиции и способов их достижения. Однако дело не только в том, чтобы припомнить, но и в том, чтобы неповторимую позицию привести к типичной... Говорю длинно, но более или менее ясно. Или нет?
            — Куда уж яснее! И очень интересно!
            — Слушать-то, конечно, интересно. А вот играть трудно; это тяжелый труд, изматывающий.
            — Хочу еще спросить: как вы открыли дебют с первым ходом b2—b3!
            — Это-то совсем просто. Я его не открыл, а подсмотрел. Так играл Рагозин против Раузера в ленинградском турнире молодых мастеров в 1936 году. Эту партию он проиграл. И она прошла незамеченной, хотя была опубликована в "Бюллетене" и в довоенном "Шахматном ежегоднике". Ход Рагозина и подсказал мне идею дебюта, который теперь играю не я один.
            Дебюты — особая область. Рагозин "подсказал" мне новый дебют,— во всяком случае, новый первый ход за белых. А мои анализы в другом дебюте помогли Ботвиннику выиграть у Кереса в матч-турнире 1941 года. Тут мы все помогаем друг другу, полемизируем, "обманываем". Разработка дебютных ходов и вариантов — дело коллективное. Даже защиту Алехина, во всех тонкостях разработанную им, нашел Кляцкин.
            Симагин перевел дух и сказал:
            — Вот видите, какое необычное "интервью" у нас получилось, прямо-таки уникальное! Под вашим влиянием я впервые так подробно заговорил не о конкретных партиях или турнирах, не о том, мало или много я играю в течение года, а об общих вопросах. Спасибо!
            — Это вам спасибо! Огромное!

            На мой взгляд, размышления Симагина всегда были чрезвычайно интересны и глубоки. Остается пожалеть, что он нигде не напечатал их.
            Жизнь Владимира Павловича оборвалась в расцвете его многостороннего дарования, шахматно-литературный аспект которого так и остался не раскрытым полностью.

________
[1] Имеются в виду партии Таль — Панно (Порторож, 1958) и Таль — Келлер (Цюрих, 1959).
[2] Эта беседа впервые опубликована в еженедельнике "64" (1977, № 24).
[3] Имеется в виду книга: М. Левидов, "Стейниц. Ласкер" (М., 1936).
[4] Речь идет о партии Шумов — Колиш, игранной в Петербурге в 1862 году. Она была опубликована в дореволюционных изданиях "Самоучителя" Э. Шифферса под № 83.

См. также:  "Владимир Симагин. Сост. С. Б. Воронков" (1981): Фрагменты из книги

Подготовка страницы: fir-vst, 2013


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst