Александр Кобленц
Он прорубил окно в Европу

Глава из книги "Воспоминания шахматиста"


            Это было в последних числах декабря 1934 года. Я направлялся на мой первый зарубежный турнир — Гастингский рождественский конгресс для участия в так называемом побочном турнире.
            В сумерках пароход бросил якорь в английском порту Дувр. Едкий дым, смешанный с густым туманом, затруднял дыхание. Весь вокзал казался закопченным и каким-то удивительно скучным. Зашли в таможню. Началась проверка документов и багажа. Правда, американцам верят на слово: увидев их паспорта, чиновники сразу делают им доверительный знак — проходите, мол, не стесняйтесь!
            То ли тон таможенника показался грубоватым, то ли просто стало обидно, что меня проверяют, но мне вдруг очень захотелось ответить "не по правилам", и вместо ответа на вопрос: "Цель приезда?" — "Chess tournament" чиновник слышит невозмутимое: "Cheese tournament".
            — Что? — лицо чиновника стало багровым.— Что за странное соревнование?
            Он просит повторить, и я упрямо продолжаю свой "чиз торнамент". Подошли другие чиновники и с любопытством начали меня разглядывать, не сумасшедший ли какой сошел с трапа?
            Ладно, думаю, хватит пугать присутствующих, и вместо ответа открываю свой чемодан, в котором лежат шахматные фигуры и книги.
            — Так и сказали бы сразу — "чесс торнамент",— с облегчением воскликнул чиновник и, уже улыбаясь, добавил: — Вы, наверное, на Гастингский турнир? Вашей братии сегодня мы пропустили немало.
            На следующий день я уже шел по широкой набережной, спускавшейся к песчаному пляжу. Вот он, знаменитый Гастингс, где в 1895 году впервые собрались корифеи шахмат — Эм. Ласкер, В. Стейниц, М. Чигорин, Г. Пильсбери, З. Тарраш.
            Встречаю Михаила Ботвинника в сопровождении его ленинградского друга Самуила Вайнштейна. Оказывается, нас поместили в одной гостинице "Вэйверли". Шахматисты в шутку прозвали ее гостиницей пролетариев, а гостиницу "Виктория", где были размещены Капабланка, Эйве, Флор и сэр Джордж Томас — гостиницей аристократов. Правда, в "Вэйверли" кухня была посредственной, но у нас было веселее. И каждый вечер к нам в гости приходили "аристократы". Здесь можно было до поздней ночи играть блиц. Играли и в бридж или шумными компаниями отправлялись в дансинг или бар. Все мы удивлялись, что Ботвинник после вечерней прогулки уже в десять часов шел отдыхать.
            На первый взгляд Ботвинник показался мне несколько замкнутым человеком. Но при более близком знакомстве оказалось, что он общителен, с мягким, но чуть колким юмором. Сам он никогда не играл блиц, но когда я играл с Вайнштейном, он с иронической улыбкой следил за перипетиями, порой не удерживаясь от того, чтобы нет-нет да и подсказать моему противнику ход. Его явно умиляли мои "протесты", которые он полностью игнорировал, прекрасно понимая, что эти подсказки меня немало забавляли.
            Забегая вперед, могу заверить читателей, что "проделка" Ботвинника бледнеет в сравнении с "подножкой", подставленной мне Михаилом Талем во время турнира претендентов в Бледе в 1959 году. Я очень охотно и неплохо играл вслепую. Однажды в холле гостиницы я начал партию с не очень сильным практиком, журналистом одной белградской газеты. Мы были окружены тесным кольцом зрителей, и вначале мои дела шли отлично. Однако в середине игры я вдруг почувствовал, что мой противник начал играть "необычно" — один ход оказывался сильнее другого! Подозрительным показался лишь сдавленный смех болельщиков. Вмиг я сорвал платок, которым были завязаны глаза. Ларчик открывался просто: фигуры начал тихо переставлять сам Таль, который незаметно для меня прибыл на место дуэли. Конечно, всё закончилось дружным хохотом.
            Для Гастингского конгресса был отведен большой подвальный зал одного из дансингов на берегу моря. Игра проходила по утрам при электрическом свете. В середине зала за длинными столами играли участники побочных турниров, а за отдельными столиками вдоль небольшой эстрады — гроссмейстеры и мастера, участвовавшие в главном турнире. На эстраде сидели судьи и представители прессы.
            Среди журналистов выделялся корреспондент консервативной газеты "Таймс" мистер Тинслей, участник турнира 1895 года, подвижный старик высокого роста с пышной и беспорядочной седой шевелюрой. Любопытно, что он во время тура аккуратно записывал все партии. Если он, случалось, что-то напутывал, то просто ложился на эстраде на живот и, глядя сверху вниз, преспокойно сверял ходы с записями находившихся в "долине" шахматистов.
            Зрителей было мало. За день в основном 10—15 старичков. Постоят они молча с серьезным видом то у одного столика, то у другого — и тихо отбывают. Но зато многочисленные участники побочных турниров — их было около 150 — по окончании своих партий долго теснились около отгороженного бордовой веревкой "ринга", где соревновались знаменитые шахматисты.
            С подчеркнутой легкостью играл экс-чемпион мира Хосе Рауль Капабланка, смуглый кубинец с красивыми чертами лица. Сделав свой ход, он быстро вскакивал и начинал прогуливаться по сцене. Потом вдруг останавливался, углубляясь в ту или иную позицию.
            Меня удивляла феноменальная интуиция кубинца, которая во всём блеске проявлялась при анализе позиций. Что участникам удавалось лишь после скрупулезного разбора, Капабланка, едва подойдя к доске, моментально предугадывал и, показав с небрежной элегантностью нужный вариант, не ожидая возражений коллег, самоуверенной походкой быстро удалялся. И сколько ни бились его оппоненты, опровергнуть интуитивные идеи экс-чемпиона мира, как правило, так и не удавалось.
            Однако в этом турнире самоуверенность его всё же подвела. Капабланка явно недооценил силу Томаса. Гроссмейстер допустил в лучшей позиции небрежность, и англичанину удалось вскоре перехватить инициативу. На 53-м ходу Капабланка признал себя побежденным.
            Сигарету за сигаретой нервно курил молодой венгерский шахматист Андрэ Лилиенталь, однако, перед тем как сделать свой 20-й ход в партии с Капабланкой, он явно не смог совладать со своими нервами. В волнении он даже не заметил, что сигаретой обжег себе пальцы. Его переживания можно понять — он стоял перед дилеммой: жертвовать ферзя или нет? Впоследствии Лилиенталь в своем сборнике партий писал: "Читателю легко понять мои волнения: не многим в жизни представлялась возможность пожертвовать ферзя самому Капабланке".
            Вот критическая позиция, которая создалась на доске.

ЛИЛИЕНТАЛЬ — КАПАБЛАНКА

диагр

            20. ef!!
            К этому ходу на страницах журнала "Шахматы в СССР" Макс Эйве писал: "Одна из красивейших жертв ферзя, которые когда-либо имели место в турнирных партиях. Обычно жертвы ферзя строятся на быстром отыгрыше материала, шахах и матовых вариантах. Здесь первый шах дается только через четыре хода".
            20...Ф:c2 21. fg Лg8 22. Kd4 Фe4.
            Вынужденно. На 22...Фd2 последует 23. Лae1+ Кe5 24. Л:e5+ Kpd7 25. Лd5+ Крe8 26. Ле1+.
            23. Лae1 Кc5 24. Л:e4+ К:е4 25. Ле1 Л:g7 26. Л:е4+.
            Капабланка улыбнулся, протянул Лилиенталю руку, поздравил соперника с победой.
            Кубинцу пришлось в этом турнире удовлетвориться скромным четвертым местом, но в 1936 году он взял блестящий реванш, заняв первое место в московском двухкруговом турнире и в том же году поделив первое место в грандиозном Ноттингемском турнире. Правда, этот турнир оказался лебединой песнью Капабланки. В 1942 году он умер в Нью-Йорке от инсульта.
            Для Лилиенталя эта партия сыграла важнейшую роль в жизни. Уже на следующий день раздался телефонный звонок из Москвы. Венгерский шахматист был приглашен во II московский турнир.
            Он был счастлив. Ведь после Гастингса Андрэ предполагал вернуться в Париж и в шахматном кафе "Режанс" коротать свои дни, играя на ставку с посетителями. (После московского турнира Лилиенталь, как известно, остался в СССР. В 1939 году он стал советским гражданином.)
            В центре внимания находилась легендарная чемпионка мира Вера Менчик, полная, невысокого роста женщина с приподнятыми бровями, придававшими ей вид всегда удивленного человека. В отличие от остальных участников, она частенько опаздывала. Войдя в зал, Менчик снимала пальто и бросала его на пол возле стола (англичане, кстати, так поступали со своими шляпами), садилась и не вставала уже до окончания встречи.
            В этом турнире она проиграла четыре партии, но зато ей удалось обыграть Мильнер-Берри. Мы шутили тогда, что англичанин стал поневоле членом "Клуба Веры Менчик". Этого звания удостаивался каждый мастер или гроссмейстер, проигравший чемпионке. Правда, потерпевшего все утешали тем, что жаловаться на одиночество ему не придется: у Менчик в активе победы над Эйве, Рубинштейном и Решевским.
            Чемпионка мира погибла в Лондоне в 1944 году во время налета фашистской авиации.
            Колоссальным терпением отличался миниатюрный, всегда элегантный Сало Флор. Выдержка и филигранная техника позволяли ему частенько обыгрывать противников в мертво-ничейных позициях. Его глубокий позиционный стиль изумлял тогда весь шахматный мир.
            Заметно волновался голландский гроссмейстер Макс Эйве. Для него турнир был вопросом престижа. Дело в том, что голландские меценаты были готовы раскошелиться и организовать его матч с Александром Алехиным на первенство мира. Эйве хорошо знал, что эти люди не любят бросать деньги на ветер, и поэтому ему надо было любой ценой доказать своим покровителям, что игра стоит свеч. За доской он, человек высокого роста, своеобразно горбился, неустанно нервно поправлял очки, когда он обдумывал ход, было заметно, как краснеют его уши.
            Восхищало невозмутимое спокойствие англичан. А как любезно они поздравляли своих партнеров с победой!
            Особенно старательно играл старейший участник турнира 69-летний Митчел, который не "постеснялся" в последнем туре выиграть у Томаса и лишить его крупнейшего в жизни успеха — чистого первого места в турнире. Разумеется, так и полагается — ведь это честная игра, или, как говорят англичане, "фэр плэй". В итоге Томас поделил с Эйве и Флором первое — третье места.
            Спокойно, с неизменно застенчивой улыбкой проводил свои партии сэр Джордж Томас, бескорыстный энтузиаст английских шахмат. Чтобы сколотить призовой фонд для знаменитого Ноттингемского турнира, он провел сеансы одновременной игры по городам Англии, пожертвовал деньги из личных сбережений. Трагично кончилась его жизнь. Он умер в глубокой старости, полностью потеряв зрение.
            Газеты много писали о представителе Советского Союза Ботвиннике. Уверяли, что он похож на студента из Оксфорда, что у него изысканные манеры, обаятельная улыбка.
            Исключительная серьезность, воплощение железной воли — вот каков был Михаил Ботвинник во время игры. Только изредка он поправлял узел своего галстука, выдавая волнение. Мне нравилось присутствовать при разборе его партий. Интереснейшими идеями Ботвинник сыпал как из рога изобилия. Я был тогда слишком молод, чтобы полностью оценить ту беспощадную самокритичность и объективность, которые он проявлял при оценке позиций. Не эти ли качества явились залогом его дальнейших успехов?
            Стартовал Ботвинник неудачно: проиграл во втором туре Эйве, а затем Томасу. В итоге он поделил 5—6-е места с Лилиенталем. Некоторые журналисты, особенно реакционных газет, ликовали.
            По окончании турнира поздно вечером в холле гостиницы группа шахматистов западных стран тесным кольцом окружила Флора. Поначалу всё проходило чинно и спокойно, совсем по-английски. Все внимательно слушали рассказ гроссмейстера о шахматной жизни в СССР. Но когда он сказал, что в клубах видел лозунги: "Перегнать капиталистические страны на шахматном фронте", присутствовавшие переглянулись, иронически улыбаясь. Раздались смешки. Это же явная утопия! Ведь Запад располагал такими выдающимися шахматистами, как Алехин, Капабланка, Эйве, Решевский, Файн, Ласкер! А у них? У них лишь Ботвинник, который к тому же здесь, в Гастингсе, выступил неудачно.
            Разгорелся спор. Под конец Флор не выдержал и зло воскликнул: "Ничего, увидите, Ботвинник вам еще покажет!"
            Скептикам не пришлось долго ждать. Уже через несколько месяцев советский гроссмейстер ошеломил весь мир, поделив с Флором первое-второе места на II международном турнире в Москве, опередив сильнейших гроссмейстеров Запада во главе с Ласкером и Капабланкой.
            Впервые в истории шахмат советский представитель добился столь крупного успеха в выдающемся международном соревновании. Михаил Ботвинник прорубил окно в Европу! Это была и заявка на шахматную корону!
            Неудача в Гастингсе просто оказалась первым "блином"...

Александр Кобленц, "Воспоминания шахматиста", М., "Физкультура и спорт", 1986
Подготовка страницы: fir-vst, 2013


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst