Александр Кобленц
Хосе Рауль Капабланка

Глава из книги "Воспоминания шахматиста"


            Эта партия игралась весною 1936 года в Маргетском турнире. Моим противником, игравшим черными, был английский мастер Барух Вуд.

диагр

            Нетрудно заметить, что напрашивается жертва на h6. Да и вся последующая комбинация не особенно сложна, и я, может быть, не привел бы ее в книге, но в тот момент, когда я начал обдумывать последствия жертвы, к моей доске подошел Капабланка и заинтересовался позицией. Играя в главном турнире гроссмейстеров, экс-чемпион мира имел обыкновение прогуливаться после сделанного хода по залу и останавливаться то у одной, то у другой доски, приглядываясь, как играет молодежь в побочных турнирах.
            Сердце мое забилось в страшном волнении — подумать только! — легендарный шахматист заинтересовался моей позицией (тогда мне и в голову не пришло, что внимание Капабланки могло в равной степени относиться и к моему партнеру)!
            Можно меня понять: ярким факелом вспыхнуло честолюбие — захотелось блеснуть своей игрой на глазах гроссмейстера, и я молниеносно сыграл:
            24. С:h6 gh 25. Ф:h6 Cf6 26. Сh7+ Кph8 27. К:f7+! С:f7 28. Сg6+ Кpg8 29. Фh7+. Мой противник сдался.
            Вся трагедия черного монарха развернулась в молниеносном темпе. Капабланка улыбнулся и обратился к нам на чистейшем английском языке:
            — Мне лично нравился вариант, не ускользнувший, наверное, и от вашего внимания. И, чуть нагнувшись, он восстановил исходное положение после 25-го хода белых и быстро продемонстрировал следующий вариант: 25...Кf6 26. Кg5 Сd8 27. Сh7+ К:h7 28. Ф:h7+ Кpf8 29. Кg6+! fg 30. К:е6Х.
            Не знаю, как это у меня получилось, но совершенно неосознанно я почему-то ответил Капабланке на испанском языке (дело в том, что в школе я настолько хорошо овладел латынью, что в 1935 году в Испании мне понадобилось очень мало времени, чтобы научиться говорить по-испански):
            — Да, вариант был мной заготовлен, однако своей предыдущей игрой, уведя коня с королевского фланга, противник облегчил мою задачу.
            Услышав, что я говорю на его родном языке, кубинец буквально озарился радостной улыбкой и с некоторым удивлением спросил:
            — Значит, вы владеете испанским языком?
            Так началось мое знакомство с гроссмейстером. Капабланка остался в моей памяти в разных, разительно отличающихся друг от друга ракурсах. Для нешахматистов это был дипломат с изысканными манерами, с удивительной выдержкой и, я сказал бы, галантностью великосветского человека. Не случайно и в холле гостиницы, и на улице, и в турнирном зале Капабланка неизменно привлекал внимание присутствующих своей прямо-таки экзотической элегантностью. Его фигура, походка, манера держаться очень располагали. Его черные глаза прекрасно гармонировали со смуглым цветом лица и черными как смоль, гладко причесанными на пробор волосами, уже тронутыми серебром. С друзьями он был всегда приветлив и любезен. Иным он казался в обращении с шахматистами, соперниками по турниру. Здесь он держался обособленно, сухо, чуть надменно. Не относилось это, насколько я заметил, только к Ботвиннику, Флору, Кересу, английским мастерам. Большинство шахматистов не стремилось поддерживать с ним контакт. И нередко, удобно расположившись в мягком широком кресле в холле гостиницы, Капабланка часами просиживал в одиночестве.
            К моей радости, смею добавить, гроссмейстер тепло относился к молодому журналисту — мастеру из далекой Риги (вероятно, немалое значение имело то обстоятельство, что он нашел наконец собеседника, с которым можно было говорить на испанском языке). Вспоминал он Ригу, которую посетил в 1911 году, свою партию с молодым Нимцовичем, которого он победил в исключительно тонко проведенном эндшпиле, восхищался этюдами Матисона, делился впечатлениями о шахматной жизни в СССР. Обо всём Капабланка говорил спокойно и мерно, однако, когда речь у нас зашла о проблемах борьбы за первенство мира, передо мной оказался совсем другой человек — разъяренный лев, правда, с присущими только южанину горячностью, темпераментной скороговоркой, мешающей мне следить за шквалом возмущенных восклицаний и фраз. Тут явно была задета глубокая рана кубинца. С рокового матча прошло 9 лет, но душу его по-прежнему терзала мысль о потере короны. Он говорил с невероятным жаром. Каленым железом жгло поражение его честолюбие! В таких приступах гнева от дипломатической выдержки кубинца не оставалось и следа!
            Капабланка был уверен, что Алехин уступает ему и по силе, и по таланту. Ведь накануне их легендарного матча он во всех турнирах всегда становился выше Алехина, а в матч-турнире в Нью-Йорке 1927 года Капабланка нанес Алехину сокрушительное поражение, о котором и сам пострадавший писал, что стыдится его!
            Неизвестно, считал ли Капабланка это "нелепой" случайностью, но факт остается фактом: когда Алехин одержал первую в своей жизни победу над Капабланкой именно в первой партии их матча, кубинец был так потрясен, что взял на три дня тайм-аут, вышел на яхте в Атлантический океан, стремясь вдали от людей оправиться от пережитого шока. И все-таки, я и теперь уверен, что, несмотря на поражение в матче, у него укоренился по отношению к Алехину комплекс превосходства, мешающий ему трезво и объективно оценить заслуженную и великолепную победу противника в марафонском матче из 34 партий.
            В отличие от предыдущих чемпионов мира, Капабланка всю жизнь жил в довольстве. Кроме хорошо оплачиваемой службы, немалый доход приносили призы и экстра-гонорары в турнирах, сеансы одновременной игры во многих городах мира. Это позволяло ему жить на широкую ногу, но всё, как мне тогда казалось, отравляла мысль о потере высокого звания.
            Его возмущала инертность шахматного мира в деле организации его матч-реванша с Алехиным. С презрением он отзывался о ФИДЕ и заодно о "всей этой шахматной братии". Прибавилась и личная ненависть к Алехину, который, по его мнению, всячески тормозил и затягивал организацию повторного матча. Правда, как кажется мне сегодня, Капабланка в своем "священном" гневе не хотел (или не мог) понять твердую установку Алехина — именно с Капабланкой играть матч только на финансовых условиях, установленных самим Капабланкой в так называемом Лондонском соглашении, согласно которому претендент обязан до начала матча гарантировать призовой фонд в размере 10 000 долларов.
            Капабланка считал непристойным фарсом два матча Алехина с Ефимом Боголюбовым, шахматистом, которого кубинец, по его словам, всегда бил "в хвост и в гриву".
            В те годы не существовало нынешней стройной системы борьбы за первенство мира, и, что греха таить, каждый чемпион мира принимал вызовы опаснейших претендентов, находящихся в зените славы, без особого восторга. Вот почему матчи срывались из-за волокиты, длительных переговоров, искусственно усложняемых чемпионами мира. Да и Лондонское соглашение стало практически непреодолимой преградой — немало "пота и крови" стоило Алехину сколотить призовой фонд к матчу с Капабланкой.
            Меня покорил чисто человеческий жест Капабланки после окончания маргетского турнира. Случайно находясь в холле гостиницы примерно в восьми метрах от стеклянных дверей, я заметил Капабланку, в пальто и фетровой шляпе, направлявшегося к выходу. Заметив меня, он резко повернулся и направился ко мне.
            — Сеньор Кобленц, хотел бы с вами попрощаться — я уезжаю в Москву для участия в международном турнире.
            Его внимание меня глубоко растрогало. Я пожелал ему счастливого пути и успеха в турнире. Мы тепло попрощались. Больше я гениального кубинца не встречал.

Александр Кобленц, "Воспоминания шахматиста", М., "Физкультура и спорт", 1986
Подготовка страницы: fir-vst, 2013


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst