Илья Кан
Ласкер и Капабланка

Глава из книги "Шахматные встречи"
(Москва, "Физкультура и спорт", 1962)


            15 февраля 1935 года в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина начался второй московский международный турнир. Незадолго до пуска часов в партиях первого тура зрители громом аплодисментов приветствовали поднимавшегося по мраморной лестнице человека среднего роста с крупной, убеленной сединами головой. Это был прославленный Ласкер, старейший участник начинавшегося соревнования, бывший чемпион мира, удерживавший мировое первенство более двадцати шести лет.
            Автору этих строк выпала большая честь — первым из двенадцати советских участников сесть за шахматный столик против Ласкера.
            Густая толпа зрителей собралась у места "боя". Погруженный в глубокое раздумье, с неизменной сигарой, бывший чемпион мира являл собою пример неутомимого шахматного рыцаря, грозного противника и для опытных гроссмейстеров и для молодых мастеров.
            В этой партии первого тура Ласкер продемонстрировал большое искусство, сумев в критический момент изменить ход борьбы в свою пользу рискованной операцией, хорошо обоснованной и тактически и психологически. Первая в этом турнире победа экс-чемпиона мира была отмечена дружной овацией зрительного зала.
            С честью проведя длительное и трудное соревнование без единого поражения, Ласкер завоевал третий приз, отстав лишь на пол-очка от победителей — Ботвинника и Флора, набравших по 13 очков из 19 возможных. Это было замечательным результатом для шахматиста такого возраста. Кстати, Ласкер иногда любил пошутить насчет своего возраста. Так, однажды он спросил мастера Н. Д. Григорьева: "Сколько вам лет?" Вопрос был неожиданным, и Николай Дмитриевич ответил в необычной форме: "Тридцать... и девять". "Значит я моложе вас" — сказал Ласкер,— мне шесть... и шестьдесят".
            Перед закрытием второго московского международного турнира Ласкер счел нужным отметить мое достижение. Он поздравил меня со словами: "Вот видите, если бы вы у меня выиграли, мы были бы наравне. А вы могли выиграть!"
            Это искреннее, любезное поздравление запомнилось мне на всю жизнь.
            В 1936 году мне снова посчастливилось встретиться с Ласкером за шахматной доской (на этот раз даже дважды) в третьем московском международном турнире.
            На этот раз Ласкер выступал уже не столь успешно, чем годом раньше. Тем не менее в частных беседах он говорил, что решился бы еще побороться за первенство мира, если бы ему были предоставлены условия, подходящие для его возраста. Основным таким условием Ласкер считал расписание, при котором ему пришлось бы играть не более трех партий в неделю. Интересно отметить, что именно такое расписание применяется в матчах послевоенного времени, независимо от возраста участников...
            Ласкер любил заниматься анализом различных шахматных позиций и считал подобные анализы хорошим видом подготовки к соревнованиям. Подход Ласкера к шахматной борьбе был своеобразным. Вспоминаю один разговор, имевший место незадолго до отъезда Ласкера на международный турнир в Ноттингеме. Я поинтересовался, какие дебюты экс-чемпион мира собирается применять черными. "Ортодоксальную защиту",— ответил Ласкер. Когда я рискнул заметить, что целесообразно подумать о более активных защитах, например Нимцовича, Ласкер решительно сказал: "Нет, черные должны защищаться, иначе шахматы превратятся в фарс!"
            С большим уважением Ласкер относился к советской шахматной организации. После турнира 1935 года он принял решение переехать в СССР. Стены московской квартиры Ласкера были увешаны фотоснимками, представлявшими вкупе наглядную историю значительного периода шахматной жизни,
            Ласкер охотно выступал в советской печати, встречался с отдельными шахматистами и с целыми коллективами. Четырежды он оказал мне честь, избрав меня своим "напарником" при проведении так называемых альтернативных сеансов, в которых два сеансера делают ходы по очереди, двигаясь друг за другом с интервалом в половину досок.
            Один из таких сеансов, проведенный в Пятигорске, позволил мне познакомиться с характерным для Ласкера товарищеским отношением к своим шахматным соратникам.
            По окончании сеанса в Пятигорске наступил прозаический момент, когда организаторы вручили гонорар за выступление. Это произошло в зале ресторана, где присутствовали только Ласкер с супругой, один из местных шахматистов и я.
            Ласкеру не понравилось, что полученная им сумма превышает мой гонорар (обстоятельство, заранее обсужденное организаторами со мной). "Мы работали вместе и должны быть вознаграждены одинаково",— сказал он. Далее он решительно протянул мне деньги и добавил, что когда-то так же завершались его совместные выступления с Мароци и Мизесом. После моего категорического отказа принять деньги Ласкер был явно огорчен.
            Интересным был один из альтернативных сеансов в Москве, в Центральном Доме работников искусств.
            В составе этого многолюдного сеанса было много известных деятелей искусства. Следует отметить, что А. Б. Гольденвейзер и Д. Ф. Ойстрах одержали победы. Забавный случай произошел с известным артистом эстрады Г. Афониным. Несмотря на строгое запрещение, этот увлекающийся шахматист весьма бодро передвигал фигуры на доске при обдумывании хода. К приходу Ласкера Афонин не успел полностью восстановить позицию и строгий экс-чемпион немедленно смешал фигуры на доске, засчитав тем самым артисту поражение. Но Афонин настойчиво просил восстановить его в правах участника сеанса. В конце концов Ласкер согласился, помог восстановить положение, но уже не отходил от доски, пока лично не заматовал черного короля.
            ***
            Встречи с Ласкером незабываемы. Человек, как бы олицетворявший целый период шахматной истории, он пользовался колоссальной популярностью во всём мире и был одним из любимых гостей советских шахматистов.
            ***
            В Центральном шахматном клубе СССР имеется стенд с большими фотопортретами чемпионов мира. На одном из этих портретов изображен в профиль красивый человек артистической внешности. "Смотрите,— сказал один из гроссмейстеров,— здесь у Капабланки такой вид, как будто он собирается исполнить арию из "Аиды". В этом шутливом замечании не было ни тени неуважения к великому шахматисту.
            В жизни Капабланка также имел внешность артиста. Хорошо сложенный, стройный и элегантный, он производил отличное впечатление не только своим внешним видом, но и непринужденными манерами, приветливостью, умением вести веселую беседу.
            Капабланка был образованным человеком. Он владел французским, английским и, разумеется, испанским языком.             Одно из самых ярких воспоминаний, оставшихся в моей памяти после международного турнира 1935 года,— это воспоминание о совместных разборах и анализах партий. Анализы производились обычно каждый вечер, после очередного тура. Интересно было наблюдать в такие минуты за Ласкером и Капабланкой. Их манера анализировать позицию была не одинакова.
            Ласкер любил основательно подумать; он не прочь был защищать плохую позицию: "да, да, здесь, конечно, нехорошо, но я хочу еще посмотреть".
            Другое дело Капабланка — самые трудные позиции он разрешал с удивительной легкостью и технической законченностью. Печать необыкновенной природной одаренности лежала на стиле капабланковского анализа.
            Приведу пример: мне довелось в 1935 году показать Ласкеру и Капабланке свою партию с Флором. Я услышал много интересных замечаний. Дошли до заключительного положения, в котором, по предложению Флора, партия была признана ничьей.

КАН — ФЛОР

диагр

            Капабланка выразил удивление: "Как? Здесь ничья?.." И немедленно продемонстрировал план игры (Kpd2, c4 и Крc3), суливший белым преимущество в позиции.
            В дальнейших анализах это положение пытались защищать (черными) против Капабланки Ласкер и Флор. Однако Капабланка почти неизменно оказывался правым и, посмеиваясь, с довольным видом посматривал на своих оппонентов.
            Сказывалась, конечно, необычайно высокая техника Капабланки.
            Многим шахматистам, встречавшимся со знаменитым кубинцем за доской, пришлось испытать на себе эту технику.
            В партии с Капабланкой из второго круга международного турнира в Москве 1936 года я после больших упрощений преждевременно "почил" на ничейных лаврах; в партии с ним же из первого круга мне удалось достичь ничьей и здесь тоже она казалась уже не за горами. На доске спокойная позиция — у белых и черных по две ладьи и равное количество пешек. Однако игра продолжалась, а ничьей всё нет и нет... Буквально из ничего экс-чемпион мира сумел создать интересные шансы на выигрыш, и белые фигуры были заметно стеснены. После сорокового хода партия была отложена.
            Домашний анализ убедил Капабланку в том, что при правильном продолжении белые добиваются ничьей. Поэтому, когда автор этих строк явился к началу доигрывания, к нему подошел один из членов турнирного комитета (так назывались тогда судьи) и сказал: "Капабланка предлагает вам ничью, если вы записали ход f4". Увы, я записал другой ход и вынужден был "отклонить" это предложение. Большое впечатление произвели энергия и точность, с которыми Капабланка разыграл это окончание, одержав победу.
            Забавный случай имел место в конце моей партии с Капабланкой, сыгранной во II Московском международном турнире. Как известно, знаменитый кубинец блестяще провел первую часть партии и мог эффектно завершить атаку. Неожиданно он ошибся, после чего мне удалось затянуть борьбу и отразить нападение на короля. Получилось четырехладейное окончание с лишней пешкой у Капабланки. Однако экс-чемпиону мира предстояло еще преодолеть известные технические трудности. Между тем, время игры подходило к концу. Мне оставалось сделать до очередного контроля один ход. Продолжать игру уже не хотелось; признаться, про себя я торжествовал по поводу того, что удалось избежать "четвертования через аплодисменты", как мы называли тогда еще не совсем привычные овации победителям. Оставшиеся до конца тура 15—20 минут я решил провести так: для виду углубился в обдумывание хода, который был очевиден. Занял же себя тем, что вспоминал мелодии из оперы Д. Верди "Риголетто". Когда я дошел до четвертого действия, то обратил внимание на то, что Капабланка быстро ходит с озабоченным видом мимо доски — туда и обратно. Отвлекшись от любимого квартета, я взглянул на часы... и, о ужас! Оказывается, всё остававшееся время уже прошло и флажок падал! Ход сделать я не успел ("Нет! Нет! Вы просрочили время!" — заявил появившийся у доски Капабланка), и мой замысел не оправдался — "четвертование через аплодисменты" все-таки состоялось. Пожалуй, это было справедливое возмездие за мое легкомыслие!
            Таким образом, за итогом партии — "черные просрочили время" — скрывается маленькое приключение, которое лишь теперь становится известным.
            Позволю себе вспомнить еще один эпизод. Однажды Капабланка рано закончил свою партию в одном из туров турнира 1936 года и отправился в сад "Эрмитаж". Поздно вечером его встретил там один из московских конферансье, бывший на туре до конца. Он сообщил Капабланке, что Флор потерпел поражение (от автора этих строк). Экспансивный кубинец не без оснований (хотя бы на опыте предыдущего турнира в Москве) считал Флора опасным конкурентом и был обрадован новостью; он хлопнул в ладоши и воскликнул: "О, Кан! Молодец!" С удовольствием до сих пор вспоминаю, что Капабланка и Ласкер неоднократно высказывали лестные отзывы о моей игре. Для несогласных с ними читателей пусть будет утешением то, что и великим людям свойственно ошибаться.
            В СССР Капабланка бывал охотно. Так же, как и Ласкер, он пользовался огромной популярностью среди советских шахматистов.
            Неосуществившейся мечтой Капабланки был матч-реванш с Алехиным. Находясь в Москве, он не раз говорил об этом, жалуясь на разного рода препятствия в организации матча.
            В книге В. Н. Панова "Капабланка" приведено интересное высказывание А. А. Алехина, считавшего знаменитого кубинца величайшим шахматным гением.
            Конечно, слова "великий" и "гений" следует применять осторожно, но в шахматном преломлении эти слова кажутся в первую очередь применимыми, когда мы говорим о Морфи, Капабланке, Алехине.

И. Кан, "Шахматные встречи", М., "Физкультура и спорт", 1962
Подготовка страницы: fir-vst, 2013


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst