Эмиль Брагинский
Наш добрый Алик
Шахматы стоят того, чтобы посвятить им жизнь

"64 — Шахматное обозрение" 1994 №1-2


            Александр Нафтальевич Кобленц (1916—1993). Перешагнув порог своего 77-летия, ушел из жизни человек, которого мы любили.
            Он был одним из организаторов шахматного движения в Латвии, директором республиканского клуба и в Спорткомитете — главным тренером по шахматам. Неоднократный чемпион Риги и Латвийской ССР, он выступал и в первом послевоенном чемпионате Союза. Звание заслуженного тренера СССР получил как наставник и долголетний секундант самого Михаила Таля.
            Тонким, остроумным пером Александра Кобленца написано множество статей и ценных книг, составивших ныне его богатое творческое наследие. В предисловии к "Воспоминаниям шахматиста" Леонид Зорин, отмечая человеческие качества автора — доброту, душевную щедрость, редкую способность раствориться в ученике, постоянную готовность к самоотдаче,— продолжает:
            "Книга эта по-своему отвечает на тот вопрос, который долгие годы вставал перед молодыми людьми, зачарованными загадочным миром шестидесяти четырех клеток:
            Так что же, стоят шахматы того, чтобы посвятить им жизнь? Могут ли они составить ее содержание?
            Талантливый рижский мастер и глубоко скромный человек Александр Кобленц присоединяется к корифеям Каиссы и вслед за ними убежденно утверждает:
            — Да, стоят. Да, могут".
            ...Неожиданно наступило время, когда воспоминания надо писать уже и о самом Александре Нафтальевиче, об Алике, как звали его друзья. И первым на страницах "64" делает это другой известный писатель-драматург Эмиль Брагинский...


            Теплые, дружеские отношения связывали меня с Кобленцем многие десятки лет. Хотя виделись мы редко, жили в разных городах, а последнее время и в разных странах. Но регулярно я слышал в телефонной трубке его напевный голос с легким прибалтийским акцентом:
            — Ну как ты живешь и, главное, живешь?..
            Познакомились мы в сорок третьем году в Душанбе, который тогда именовался Сталинабадом. В городе побывал гроссмейстер Флор, перед отъездом сказал:
            — Теперь приедет Кобленц. Чемпион Латвии.
            Я встречал его на вокзале. Из вагона вышел элегантный молодой мужчина нордической внешности — поджарый блондин. В одной руке он держал заграничный чемодан, а в другой... да, в другой руке была у него шахматная доска. Я кинулся навстречу и произнес нечто вроде:
            — Здравствуйте, мастер Кобленц! С приездом!
            В ответ я услышал нечто непечатное. И испуганно отступил. А сзади блондина застенчиво улыбался плотненький, с вьющимися волосами, удивительно симпатичный...
            — Извините,— сказал я ему,— но у того в руке шахматная доска.
            — А он на ней помидоры резал! — сказал Кобленц и осторожно добавил: — В этом городе кормят?
            Среди городского начальства было немало поклонников шахмат, и Кобленцу закатили по-восточному пышный обед — с обилием фруктов, вином, дивным шашлыком и так далее, и тому подобное. Мы сидели рядом, Кобленц наклонился ко мне и шепотом спросил:
            — Сколько раз меня будут так кормить?
            — Один! — честно ответил я.
            Он под столом пожал мне руку, и с той поры мы подружились.
            Остановился Алик (с тех пор я называл его именно так) в гостинице, где шкаф стоял почему-то в центре комнаты. Алик пришел посмотреть, как мы устроились с женой. Мы с ней обитали в кибитке, то есть в глиняном домике с земляным полом. Алик вошел, уставился в пол, не нашелся что сказать, потом все-таки выдавил:
            — Значит, вы вот так живете? — и тут же извинился.— Простите, вы живете хорошо! — и расхохотался.
            Со двора послышались звуки скрипки. Это упражнялся наш сосед, музыкант. Алик встрепенулся и выскочил во двор. Через секунду они со скрипачом обнимались и быстро, перебивая друг друга, говорили на непонятном мне языке, позже я узнал, что на латышском. Выяснилось, что сосед рижанин, а они старинные приятели. Потом скрипач подмигнул Алику, заиграл неаполитанскую мелодию, и Алик запел. У него оказался приятный и, это абсолютно точно, профессионально поставленный тенор. Если б он стал певцом, девушки бы умирали в зале от любви и посылали бы Алику трепетные записки с номерами домашних телефонов. Концерт во дворе закончился наподобие эпизода в итальянском фильме. Появился таджик, милейший человек, он жил в соседнем доме, и вручил Алику гонорар — здоровую дыню.
            В Душанбе Алик давал, конечно, множество сеансов одновременной игры. А после сеанса, чаще всего это бывало в госпиталях, устраивал маленький концерт. И, как правило, пел неаполитанский романс:
            — И зачем ты тогда разделась
            И в тишине шептала мне...

            — пел Кобленц, приводя в восторг слушателей. Они всегда кричали "бис", и Алик опять повторял:
            — И зачем ты тогда разделась...
            Однажды я подсказал Алику, что надо петь не "разделась", а "зарделась". Алик подумал, а потом решительно помотал головой.
            — Нет, конечно, она разделась, в этом весь смысл!..
            Как-то он предложил мне дать альтернативный сеанс. Тут надо пояснить, что я никогда не играл в шахматы сильно и выше первой категории не поднимался (тогда не было разрядов, были категории). По молодости я согласился. И, конечно же, завалил сеанс. Алик что-то выдумывал, я шел следом и, не понимая его затей, всё портил. После сеанса он деликатно сказал:
            — Пожалуй, будет лучше, если я буду давать сеансы один!
            В следующий раз случилось вот что. Один из противников Кобленца, шутки ради, снял с доски ладью маэстро. Кобленц остановился и надолго задумался. Потом вкатил противнику эффектный мат с жертвой коня. И только после этого, улыбнувшись, заметил:
            — Ладью верните, пожалуйста, а то комплект будет неполным!
            Да, чуть не забыл. Когда Кобленц заполнял по приезде в гостиницу соответствующую карточку, в графе "цель приезда" он написал: "сеансы одновременной игры".
            Портье возмутилась:
            — Что за чушь вы написали! Сеансы бывают в кинотеатрах и больше нигде!
            Через два года мы увиделись с Кобленцем в Москве. Я жил тогда на улице Станиславского, которую сейчас глупо переименовали в Леонтьевский переулок. А Кобленц с женой снимали комнату в... полуподвале родильного дома, находившегося на той же улице. У Кобленца был тогда большой успех. Он вышел в финал первенства СССР. При этом он передавал шахматные репортажи в газету "Советская Латвия". Где-то уже в начале турнира Кобленц заболел и очередную партию с Рагозиным играл у себя дома. Кстати, эту партию Кобленц выиграл. Чувствуя себя неважно, Алик попросил меня передавать репортажи вместо него. Моя работа в редакции понравилась, и меня зачислили в штат. Потом чуть ли не при каждой встрече Алик повторял:
            — Если бы не я — ты бы всю жизнь ходил безработным!
            — Абсолютная правда! — не спорил я.— Благодаря тебе я получил свою первую литературную работу! Но... благодаря тому, что я всю партию просидел у тебя в подвале, ты выиграл у гроссмейстера Рагозина!
            — Нет! — возражал Кобленц.— Моя главная победа над гроссмейстером была другая. Мы с Флором играли на Западе в одном турнире. Мне предстояла партия с Элисказесом. Флор подошел ко мне и сказал: "Алик! Вчера Элисказес перед партией со мной выбросил вперед руку в фашистском приветствии. Если вы у него не выиграете, я перестану с вами здороваться!"
            — И я выиграл! — победоносно заканчивал Кобленц.
            Когда я приезжал в Ригу, то часто бывал у него дома. Жил он на Мариинской, 103, на безумно высоком пятом этаже и без лифта. Квартира принадлежала когда-то отцу Кобленца (как, мне кажется, и весь остальной дом). Говорят, что каков хозяин, таков и дом. У Кобленцев (Алика и Фиры) было всегда уютно, приятно, хозяева были всей душой расположены к гостю и буквально закармливали его. И был в доме "культ личности" — сын Толя. Он стал пианистом, и неплохим, и всю жизнь Алик рассказывал мне о Толиных успехах. Как и у многих родителей, успехи сына (и это не выдуманные, а действительные успехи) для Алика были важнее своих.
            Трех людей обожал Алик — Толю, жену и, конечно же, Михаила Таля. О том, как Кобленц был тренером Таля, написано много, и мне нет смысла повторяться. Добавлю лишь то, что, может быть, известно немногим.
            — Миша гений,— говорил мне Алик,— ты знаешь, что это значит?
            — Нет!
            — Этого никто не может понять до конца! — сказал Алик. Мы с ним шли по одной из рижских улиц. Тут он метнулся в сторону и вернулся с новеньким шарфом.
            — Это для гения! — объявил Кобленц.— Сам он никогда себе не купит!
            Шли мы к нашему общему другу Освальду Кубланову, тогда главному редактору Рижской киностудии. Жил Кубланов на той же Мариинской, тоже на отчаянно высоком пятом этаже, но с лифтом, который, разумеется, не работал.
            У Кубланова Кобленц развивал идею создания фильма о Тале, но не документального фильма, а художественного. Где бы Таль сыграл сам себя.
            — О, Миша может всё! — убежденно произнес Кобленц.— А Эмиль пусть напишет сценарий!
            Идея Кобленца какое-то время обсуждалась в кабинетах и коридорах киностудии, больше в коридорах, где именно всё решается, но так и осталась невоплощенной.
            Алик Кобленц был не только талантливым шахматистом, но и талантливым журналистом, это тоже известно. И в том, как он писал, в его собственных воспоминаниях всегда присутствовала главная черта его характера — доброта! Он был добрый человек. А как нам всем не хватает добрых людей!
            Вспоминая о Кобленце, не хочется вспоминать что-либо грустное и печальное. Он был не только добрым, но и веселым человеком. Когда он звонил мне из Риги или я звонил ему из Москвы, даже по междугородной, разговор у нас всегда получался веселый, и мы всегда много смеялись...

Подготовка страницы: fir-vst, 2014


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst