Михаил Бейлин
Одинокий рыцарь
Вспоминая Василия Николаевича Панова

"64 — Шахматное обозрение" 1994 №13-14


            Василий Николаевич Панов назвал свою книгу о почитаемом им М. И. Чигорине "Рыцарь бедный". И хотя в жизни и в своих публикациях он не проявлял склонности к романтике, а часто бывал ироничен и даже саркастичен, мне кажется, что, быть может, он мог иногда думать и о себе как о верном и бедном рыцаре шахматной королевы.
            Он был на пяток лет старше плеяды мастеров, которые во главе с М. Ботвинником в 1931 году заняли доминирующее положение в шахматной жизни страны, потеснив старых мастеров. А Панов занял позицию как бы между мастерами старого поколения и молодыми.
            Двадцати трех лет он стал чемпионом Москвы, а четыре года спустя, в дни матча Флор — Ботвинник, имя Панова, автора атаки в защите Каро-Канн, было на слуху. Позднее едва ли были шахматисты, не слышавшие его имени. Это и не мудрено. Он вел шахматные рубрики в газетах с миллионными тиражами — "Известия" и "Пионерская правда", публиковал буквально сотни статей и репортажей, книги по теории, истории шахмат, учебники, а его острокомбинационный стиль завоевал симпатии многочисленных поклонников.
            При этом Василий Николаевич сохранял некоторую обособленность, участия в "политических" шахматных баталиях не принимал, от публичных устных выступлений воздерживался. Конфликтов он не избегал, но предпочитал действовать в одиночку, в "команды" не входил. Словом, был сам по себе.
            Когда я первый раз пришел к нему домой, то увидел на стене фотографию кошки в рамке. Василий Николаевич перехватил мой взгляд и сказал, что это был очень мудрый кот. Когда его кошачий век, недолгий по человеческим меркам, пришел к концу, он ушел из дома.
            — Мудрый был кот. Поступил как Лев Толстой,— сказал Василий Николаевич.
            Позволю себе маленькое отступление. Люди считают собаку умнее кошки. Она предана хозяину, обожествляет его, и в этом человеку лестно видеть проявление ума. А кошка, как известно, гуляет сама по себе. С ее позиции это неглупо. Если считать, что хозяин-человек для собаки идол, то, выходит, кошка атеистка.
            Личное знакомство у меня произошло с Василием Николаевичем за доской в 1950 году. Предстояла партия с ним в чемпионате Москвы. Как водится, перед игрой я посмотрел его партии, игранные черными. Соперники, быть может, опасаясь известного теоретика, старались пораньше свернуть с проторенных путей. Складывалась оригинальная игра, а Панов чувствовал себя в ней хорошо.
            — А что он будет делать в стандартном варианте? — подумал я.
            Этот не лишенный "вредности" подход оказался удачным.
            Прошло четыре года, и я познакомился с Василием Николаевичем уже по работе, так как стал редактором шахматных книг в издательстве "Физкультура и спорт" — монополисте шахматной литературы на русском языке, а Василий Николаевич был активным автором издательства.
            Несмотря на мнение о нем как человеке резком, конфликтном, работать с ним оказалось приятно. К высокой квалификации прибавлялись аккуратность, даже скрупулезность. Он отлично знал предмет, о котором писал, а свои оценки готов был во всеоружии отстаивать.
            Когда я редактировал его "Курс дебютов", выпал случай убедиться в этом. Спор зашел об одном из разветвлений варианта дракона. Я вступил в дискуссию, считая себя здесь специалистом. Но доводы оппонента заставили признать его правоту.
            Свои рукописи Василий Николаевич печатал на машинке сам. Строчки не всегда были стандартными, однако текст и диаграммы точно выверены, а стиль хорош.
            Запомнилась одна статья Василия Николаевича в "Известиях".
            Это были путевые заметки туриста о Голландии, не о шахматах. Материал занимал так называемый газетный подвал, но набран был самым мелким шрифтом. Прекрасный язык, наблюдательность, образность производили впечатление. Редактору, вероятно, жаль было сокращать.
            Известно было, что брат Василия Николаевича — писатель. Тогда в Союзе писателей и за его пределами бытовал такой вариант критики: "Хотя я этого произведения не читал...", а далее негативная оценка. Грех не воспользоваться такой "замечательной" формулой. Так вот, хотя я и не читал большинства произведений членов Союза писателей, но Василий Николаевич имел больше оснований именоваться писателем, чем множество официальных членов этого творческого объединения. Но шахматы, увы, ревнивы и им суждено было поглотить львиную долю времени Василия Николаевича. Однако он не чужд был и литературных опытов. Однажды он показал мне рукопись написанной им пьесы. Пьеса была детективно-политического толка. Высокопоставленные фашисты бегут после поражения в Южную Америку, их выслеживают, хватают и так далее. Знатоки пьесу отклонили, сказали, что сюжет надуманный, не жизненный... А позднее, сказал Василий Николаевич, все узнали о деле Эйхмана.
            Наши отношения сложились ровными, деловыми, хотя противостояние между автором и редактором не редкость. Часто дело оказывается в том, что план редакции ограничен и между авторами возникает конкуренция. К тому же между сдачей рукописи в издательство и выходом книги в свет проходит много времени. Но трений между нами не было. Слово свое Василий Николаевич держал. Если называл срок окончания своей работы, то можно было не беспокоиться.
            Заключая договор, Василий Николаевич с улыбкой требовал выписать аванс. Законом аванс был предусмотрен, но на практике издательство платило позже, при одобрении рукописи. Я обращал внимание Василия Николаевича на то, что обычай этот укоренился, но он неизменно возражал, что аванс необходим, чтобы убедиться в серьезности намерений издательства. Мне оставалось доложить аргумент директору, который Василия Николаевича уважал.
            Писал Василий Николаевич много, но идей имел еще больше. Однажды он из добрых намерений рекомендовал мне тему — творчество Сэмюэля Ллойда. Писать о великом композиторе я не стал, но о теме сказал известному композитору Р. Кофману. Когда брошюра вышла, Василий Николаевич сказал мне с легкой укоризной, что он полагал, что я справлюсь сам.
            Однажды между нами состоялся запомнившийся диалог. Я хотел поручить редактирование рукописи Панова коллеге Исааку Романову. Василий Николаевич возражал, а я убеждал его, говорил, что Романов квалифицированный шахматист, хороший редактор, кандидат исторических наук... Но успеха не имел.
            Причина отказа Панова оставалась неясной. Быть может, ему не понравилось, что однажды Романов написал критическую заметку о материале Панова, да еще подписал ее "кандидат исторических наук..." А может быть, сказалась некая конкуренция — ведь оба печатали труды о Чигорине? Однако Василий Николаевич причину назвал неожиданную:
            — Не хочу потому, что Романов скрывает свою национальность. Это мне не нравится, хотя я ко всем национальностям отношусь одинаково. Не нравится мне только Черкес.
            Надобно заметить, что, задевая серьезную тему, Василий Николаевич позволил себе каламбур. Дело в том, что фамилия председателя шахматной федерации Ленинграда была Черкес. Это был уважаемый человек, большой любитель шахмат. Ясно, Василий Николаевич просто сострил, а я этим воспользовался:
            — А почему вы думаете, что Исак Романов скрывает свою национальность? — спросил я.
            — Но как же, ведь он еврей?
            — Конечно, еврей.
            — А окончание фамилии русское — "ов". Вот вы же не скрываете своей национальности, у вас окончание "ин", Бейлин.
            — Какое же это еврейское окончание,— возразил я,— к примеру, Пушкин, председатель правительства Булганин... Что же, они евреи?
            Но Василий Николаевич не сдавался, хотя решил перенести огонь.
            — Но согласитесь, что у еврея не могла быть фамилия царствующей династии.
            — Может быть, и так, но ведь была революция.
            — Что же из этого следует?
            — А во время революции можно многое потерять. Скажем, была фамилия Романович, а "ич" потерялось. Ведь некоторые и побольше теряли? Не правда ли? — сказал я не без намека.
            Намек в том, что от калужан я слыхал, будто отец Панова был чуть ли не предводителем дворянства и, естественно, владел имением.
            Василий Николаевич в ответ улыбнулся, что, как мне показалось, подтверждало гипотезу.
            Должен признаться, что в качестве редактора работы Панова я однажды тоже задел этот самый больной вопрос. Панов написал, что мать Чигорина была цыганка, а я сказал, что стоит ли это отмечать, раз уж Чигорин великий русский шахматист. Василию Николаевичу эта реплика решительно не понравилась, и по его реакции я понял, как удивительно заразен этот самый вирус.
            Василий Николаевич не любил принимать участия в шумных беседах, кампаниях. Однажды на вопрос, почему он обособляется, он ответил:
            — Вы люди молодые, любите пошуметь, пошутить, а я люблю помолчать, поразмышлять.
            Василий Николаевич любил шутку, но нередко он был ироничен. Он бывал в первой шеренге шахматистов страны, удостоенных звания мастера. Международным мастером тоже стал среди первых, сразу после установления этого звания международной федерацией. А когда число мастеров начало неудержимо расти и стало ясно, что этот процесс не остановится, Василий Николаевич сказал:
            — Надо давать значок мастера всем, кто платит членские взносы в клуб. Хотя я лично буду считать мастером всякого, кто не сможет доказать мне обратного.
            Как-то Василию Николаевичу на лекции о его варианте в защите Бенони слушатель задал глобальный вопрос:
            — А в чем идея вашей системы?
            Василий Николаевич без улыбки ответил:
            — Если белые ничего не делают, то черные тоже ничего не делают. Получается ничья.
            Конкретный ответ на "конкретный" вопрос.
            Василий Николаевич был человеком самобытным, не конформным.
            Как-то, будучи молодым, еще в те годы, когда борода была редкостью, он отпустил бородку. Тогда в шахматном бюллетене появились шуточные стихи о лидерах турнира. О Василии Николаевиче было сказано:

            И среди них мы видим снова
            Давно небритого Панова.
            Успех сопутствует везде.
            Как видно, сила в бороде.


            А потом Василий Николаевич с бородкой расстался. Мода ему была не указ.
            Многое сделал Василий Николаевич на шахматной арене. Но, кажется, он не полностью реализовал свой потенциал.
            Книгу о почитаемом им М. И. Чигорине он назвал "Рыцарь бедный".
            Вероятно, ему импонировала роль бедного рыцаря шахмат.

Подготовка страницы: fir-vst, 2014


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst