Михаил Бейлин
Не оставляйте стараний, маэстро

"64 — Шахматное обозрение" 1991 №21


image
            Шахматы дают отличные возможности наблюдать людей на протяжении десятков лет (конечно, если сам выдержишь), основательно знакомиться с их строем. С Александром Кобленцем я познакомился летом 1945 года в его родной Риге, куда судьбе было угодно определить меня на два года после получения диплома юриста. Не познакомиться мы просто не могли. Алекс, как называли его друзья, был чемпионом республики, единственным в ней мастером.
            Шахматы в Латвии пользовались признанием, перед войной в Кемери проводили хорошие международные турниры, сборная выступала на Олимпиадах ФИДЕ. Тогда сильнейшим был гроссмейстер В. Петров, который сгинул на просторах Большой Родины, недосчиталась Рига также и некоторых других заметных шахматистов. Я приехал в Ригу, будучи кандидатом в мастера,— звание по нынешним временам мало что говорящее, но в ту пору им обладали в Латвии всего двое — Вилис Межгайлис и Тенис Мелнгайлис.
            Когда я ехал в Латвию, то подозревал, что латыши — народ солидный, ширококостный — играть должны крепко, позиционно. При ближайшем знакомстве это умозаключение оказалось полным вздором, чтобы не сказать расовым бредом.
            Калейдоскопическое разнообразие индивидуальных особенностей каждого здешнего шахматиста было так же непредсказуемо, как и представителей всех других наций и народов, с которыми позднее мне довелось познакомиться.
            Похожими у моих коллег по кандидатскому званию были только фамилии. Межгайлис, как мне перевели, по-русски — лесной петух, а Мелнгайлис — черный петух. Старший лейтенант Межгайлис с петухом ничего общего не имел. Это был сдержанный рослый силач, молчаливый и приветливый. Он воевал в рядах Латышской дивизии и фашистов ненавидел. А играл в солидном позиционном стиле. Мелнгайлис был темпераментен, любил поговорить, охотно беседовал по-русски, хотя владел этим языком не очень свободно. Играл он с выдумкой, горячо. Немецкую оккупацию пережил в Латвии, а о своих политических взглядах не распространялся. За доской эти кандидаты встречались нередко, хотя симпатии друг к другу не испытывали.
            Алекса война застала в Ростове-на-Дону, где он играл во всесоюзном турнире. В Ригу он возвратился после изгнания фашистской армии. Он вернулся в свою квартиру в доме на Мариинской улице, когда-то принадлежавшем его родителям, о чем еще сравнительно долго свидетельствовала фамилия на номерном знаке этого довольно большого дома.
            Судьба родителей оказалась трагичной. Они, как и тысячи других латышских евреев, были уничтожены фашистами. Позже Алекс, когда мы с ним подружились, говорил мне, что еще до присоединения Латвии к СССР он убеждал родителей продать дом и уехать почему-то в Англию. Был и покупатель, но родители не соглашались, и вот всё так случилось.
            Алекс успел уже кое-что повидать на своем шахматном веку, и его рассказы о шахматных путешествиях звучали для меня как музыка. Названия шахматных дебютов — эти испанские, сицилианские, шотландские и так далее, имена заморских корифеев — Хозе Рауль Капабланка-и-Граупера, Пол Морфи, Султан-Хан с детства настраивают шахматиста на несколько романтический лад. И вот в Риге, во вчерашней загранице, я слушал Алекса, развесив уши. Он живо описывал "Гэмбит-клуб" на Кэннон-стрит в Лондоне, не упускал интересные бытовые детали — например, в Лондоне в квартирах есть такие газовые камины, что затопить их можно, лишь опустив куда следует монету, а нет монеты — закаляйся.
            А в Испании он однажды попал впросак, назвав одну шахматную фигуру при дамах-шахматистках по-русски, а это звукосочетание по-испански означает совсем неприличное (ныне, правда, понятия о приличиях изрядно изменились, но тогда...).
            Один известный австрийский шахматист, играя с ним в международном турнире, в ответ на "здравствуйте" провозгласил "хайль Гитлер", зато проиграв, вежливо попрощался нормальным "ауфвидерзеен".
            "На Кубе,— рассказывал Алекс,— райская жизнь. Днем спят, а по ночам любят". По простоте я его спросил: когда же работают? Он на момент удивленно замолк, а потом, не будучи еще политически просвещенным, уверенно ответил: "На Кубе никто не работает. Ну, может быть, некоторые негры".
            Выглядел Алекс представительно, роста выше среднего, осанка стройная, светлые вьющиеся волосы. Одевался хорошо, аккуратно. И, как оказалось, обладал отличным голосом, тенором. Он занимался в свое время вокалом по итальянской методе, в репертуаре имел не только неаполитанские песенки, но и кое-что посерьезнее.
            У Алекса была одна особенность, которой я в жизни больше не встречал. У него — два почерка. Правая рука его пострадала в детстве (вероятно, от полиомиелита), но писать ей он мог неплохо, а левой он пишет и вовсе красиво, но иным почерком. Утверждают, что графологи по почерку определяют характер. Интересно было бы подсунуть графологу два образца, не сказав, что они принадлежат человеку с одним характером.
            Наши отношения развивались без осложнений. Мы встречались в турнирах, простых и блиц. Алекс вел шахматный отдел в газете "Советская Латвия" и представил меня для сотрудничества в газете "Советская молодежь". Обе редакции находились в одном доме на Мельничной улице.
            Надо отметить, что по рекомендации Алекса в газете "Советская Латвия" дебютировал с репортажами о чемпионате СССР по шахматам (в котором Алекс играл) Эмиль Брагинский, ныне известный писатель, драматург и киносценарист, а тогда еще молодой московский шахматист.
            Вскоре наши отношения упрочились. Этому поспособствовала моя адвокатская профессия.
            В Риге я работал адвокатом в юридической консультации Московского района, что несколько снижало языковой барьер, потому что дела в народном суде этого района, населенного преимущественно русскими, велись в основном по-русски.
            Играть в шахматы незнание латышского языка не мешало, но иногда появлялась мысль, что хорошо бы им подзаняться. Друзья-шахматисты даже дали дельный совет — завести подругу, которая не говорит по-русски. Но в один прекрасный день я эти идеи оставил.
            На работа мне сказали, что меня вызывают в ЦК. В Риге всё рядом — пришел, сел напротив симпатичного мужчины. Он, улыбаясь мне, говорит, что надо поехать в волость работать парторгом.
            Я засопел, а он, снова улыбнувшись, спросил: "Вы, конечно, латышский язык знаете?". Я немедленно ответил: "Увы, пока не знаю". Он сказал: "Жаль, но вы не подходите".
            Мы простились, и я вышел на улицу. В моем уме пронесся вариант — я появляюсь в латышской волости в роли не то Нагульного, не то Давыдова из "Поднятой целины", чтобы приобщить местное население к коллективному труду. Признаюсь, что упомянутое гениальное произведение меня никогда не увлекало, С ним было связано только одно приятное воспоминание: на конкурсном экзамене в вуз в моем билете была эта самая "Целина", а у сидевшего по соседству моего товарища — симпатичный "Гамлет" и нехороший "Макбет", и мы, к обоюдному удовольствию, тайком совершили обмен.
            Возвращаясь, однако, от ветвистых "боковых вариантов" к основному, скажу, что Алекс в ту пору нашел избранницу и собирался оформить брак. А брак, как известно, дело серьезное, и поэтому Алекс рискнул воспользоваться моими правовыми консультациями. Выбор он сделал раз и навсегда. Это одно из доказательств того, что в трудной стратегии жизни он отлично разбирается.
            В жизни и за шахматной доской Алекса отличали большая энергия, творческая предприимчивость. Играл он в ярко выраженном атакующем стиле, с большой выдумкой, а эндшпиль явно недолюбливал, то есть был типичным комбинационным игроком. Шахматы занимали главное место, вокал был на втором. Шахматам отменный голос не мешал, но, пожалуй, они помешали расцвету Алекса в области вокала. Он рассказывал, что в юности имел шанс поехать учиться пению в Италию, но шансом этим пренебрег.
            На поприще шахмат диапазон занятий Алекса был изначально очень широк. Он играл в турнирах, писал книги, учебники, читал лекции, тренировал, редактировал, организовывал клубы, лаборатории и так далее и тому подобное. И всё делал с подъемом и успехом. Работал много, но без надрыва, без устали, часто с шутками.
            Одна из его затей привела к нему в шахматный кружок Дворца пионеров в Риге маленького с огромными черными глазами мальчика по имени Миша Таль. Свидетельствую: Алекс сразу же обнаружил, что он имеет дело с самородком высочайшей пробы. Способных ребят очень много, мастерами становятся единицы, а про Мишу уверенно говорил Алекс третьим лицам, что он станет чемпионом мира, говорил тогда, когда это звучало забавно.
            Путь Таля к лаврам был блестящ, но не так уж прост. К званию мастера он пробивался, была затем перед взлетом и некоторая пауза, но после первого места в чемпионате СССР 1957 года взлет Таля стал феерическим. И все годы роста и бурного подъема Таля рядом с ним был его тренер и секундант Александр Нафтальевич Кобленц.
            Стиль игры Таля импонировал тренеру: головоломные осложнения, жертвы и комбинации, риск. Всё это в наш век рационализма окрашивало шахматы яркими цветами и делало их популярными.
            Помнится, в один из дней матча Таля на первенство мира Алекс пришел в пресс-центр только в середине партии. Позиция была острой, рокировки разносторонние. Многие находили положение Таля очень рискованным. Тренер-секундант не стал вдаваться в подробности запутанных вариантов. Он сказал скептикам кратко и просто: "У Миши есть открытая линия "b"? Даст мат!". И как в воду глядел.
            Таль называл своего тренера "маэстро", думается, очень удачно. Ведь в этом слове сливаются и старина шахмат, и романтика, и итальянская комбинационная школа, и даже музыка.
            Шли годы, и кое-кому стало казаться, что на чемпионском уровне Талю был бы полезен секундант-гроссмейстер. Завести Таля на спор дело совсем не простое. Вероятно, он всё просчитывает слишком быстро для того, чтобы спорить до хрипоты. Молниеносно просчитывает и знает свой ход. Поэтому на критику в адрес маэстро он отвечал кратко: "Маэстро-талисман".
            И в этом есть глубокий смысл. Делам, за которые брался Алекс, как правило, сопутствовала удача.
            Идут годы, в сентябре Алексу исполнилось 75. Я позвонил ему в ту самую квартиру, о которой сказал вначале. В бытность мою в Риге я как-то говорил ему, что он мог бы попросить заменить эту квартиру на другую, в доме получше. Всё же популярный в городе человек. Он мой совет пропустил мимо ушей. (Может быть, сейчас на номерном знаке его дома снова стоит его фамилия?).
            Телефон не отвечал. В шахматном клубе мне сказали, что Кобленц в Берлине. В "64" я увидел новый шахматный журнал на немецком языке, а главный редактор — Александр Кобленц. Выходит, что энергия его не иссякает и остается пожелать только здоровья, потому что как не крути, а для успеха здоровье — это условие хоть и не достаточное, но необходимое.
            Будь здоров, Алекс!

Подготовка страницы: fir-vst, 2014


gira: Читальный зал

Обратная связь:   fir-vst